— Наша фирма называется „Феникс“, и я благодарен судьбе, Настя, что она дала нам повод оправдать это название.
— Восстать из пепла и стать еще прекраснее. — Она перешла на высокий штиль. — И причем меньше чем за десять дней!
— Да. Вот ключи. — Евгений снова погрузился в дела, далекие от сантиментов. — Я решил поменять замки, потому что ребята, которые здесь работали, вроде бы слышали, как кто-то пытался открыть дверь своим ключом, но потом испугался и убежал.
Настю охватила дрожь, и она явственно представила „тракторные“ следы на нежилом балконе.
— Пойдемте?
— Завтра-послезавтра привезут мебель. Ну, там, угловой диванчик, стеночку, стол. А еще что-нибудь мягкое я подарю вам на новоселье. Ладно?
Анастасия молчала, не зная, как реагировать на щедрые хлопья невесть откуда падающей манны небесной. И Пирожников логично принял ее молчание за знак согласия.
Машина ждала, как верный конь, у подъезда. Ее правые колеса покоились на нешироком тротуаре: Евгений так поставил „вольво“ умышленно — чтобы не мешать движению других машин, потому что двум автомобилям на узкой дорожке не разминуться.
Он открыл дверцу, и Настя вынужденно отступила чуть в сторону от вытоптанной тропинки. На нетронутом снегу она увидела несколько четких „тракторных“ следов. Она узнала бы этот рисунок из тысячи. Наследивший прошел только что, всего несколько минут тому назад, в спешке вынужденно обходя нестандартно припаркованный автомобиль.
Настя оглянулась по сторонам.
Никого…
Но ей показалось, что она явственно чувствовала чей-то прицельный взгляд.
Лист бумаги, лежащий перед Анастасией, немного страшил ее. Он казался таким чистым и таким могущественным! И в то же время он, как известно, все мог стерпеть. „Даже твою неумелую писанину, Настасья Филипповна“, — думала она.
Еще глоток кофе, еще затяжка дыма, и дальше:
Гера прыгнула на стол и начала лапкой поддевать авторучку. Насте — прилив вдохновения, а ей — забава. Злясь на бедную, ничего не понимающую в поэзии кошку, Настасья выставила зверя из комнаты: пускай побегает, мышей половит. Уже не однажды она видела свою микропантеру с серым длиннохвостым клубочком в зубах. Гера рычала тогда на хозяйку, словно та могла позариться на ее в тяжких охотничьих трудах пойманную добычу.
Настя снова села за стол и закурила.
„Прядь убираю ладонью с лица…“ Она убрала с лица прядь, но дальше стихи не шли. „Вот подлая кошка, — мысленно обругала она Геру, — чтоб ты пропала!“
Где-то в коридорах не унимался обычный шум и гам. Марина ушла раздавать „половую милостыню“. Хотелось есть. И Настя отправилась на кухню — варить суп из концентрата. Благо, назло юдофобам, Марина купила несколько пакетиков чудесного израильского грибного бульона. Подруги очень любили потреблять это блюдо прямо из чайных чашек вприкуску с черным хлебом.
За шаг до порога кухни Настя услышала любимый, родной, единственный голос:
— Катя! Они ничего не понимают, я…
„Да он же пьян!“ Настя замерла, не в силах ни сделать шаг вперед, ни повернуть назад.
— Успокойся, Ростик, ты гений, — лепетал незнакомый голосок.
— Этот Удальцов, этот старый импотент, завидует мне, что все бабы вокруг от меня торчат, — объявил Ростислав. И прибавил не так уверенно: — Правда, Катя?
— Правда, рыбочка моя.
От этой „рыбочки“ Настю замутило.
— Я читал им новые стихи, я читал даже то, что написал на той неделе. Ну, тебе посвятил… А они — ты насквозь искусственный, все моделируешь. Где же, где же правда? А, Кать? А?
— Пойдем в комнату, Ростик.
— Не пойдем! Я пойду в „Сибирь“!
— Какая „Сибирь“, рыбка, Володька к бабе в Химки уехал и дверь запер.
— Не может быть! Там дверь всегда открыта.
— Ну, хочешь, пойдем посмотрим.
— Хочу. — Он грубо выругался. — Пошли.
Настасья быстро нырнула в отпорочек коридора, охваченная любопытством, и, как дрянной мальчишка, стала наблюдать.
Опираясь на Катю Мышкину, студентку третьего курса, Коробов медленно перемещался в сторону лестницы, поддерживаемый своей спутницей. Катя, девушка в теле, дебелая и литая, нелепо выглядела рядом со стройной, как корабельная сосна, фигурой Ростислава.
Настя смахивала слезы, и они капали прямо в суп…
