Черная роза Анастасии полностью

Уже неделю Анастасия жила в Марининой комнате, читала мудрые книги из ее „профессиональной“ библиотеки, старалась не сталкиваться с Коробовым в коридорах и ждала, когда же наконец благодетели отремонтируют сгоревшую дотла „хрущобу“.

Однажды вечером она все же столкнулась нос к носу со своей большой любовью в грязном подземелье, удобренном плевками и пучками волос, ведущем к двум облупленным душевым: женской и мужской. Он уже направлялся к лестнице, с полотенцем через плечо, благоухающий французским дезодорантом, который ему подарила Настя. А она только что спустилась, шла в милый уголок старого здания, где, на удивление, еще встречается такое чудо, как горячая вода. Настя почувствовала, что пакет с мылом и шампунем сделался вдруг неестественно тяжелым. Они даже не поздоровались. Хотя поздороваться было бы, наверное, еще нелепее.

Но потом пришло счастье: стоять под серебристым теплым дождем и намыливаться пушистой пахучей мочалкой. Какая радость — смывать с себя вместе с отшелушивающейся кожей тяжелые мысли и вселенскую тоску. Какое счастье, непонятное многим крестьянским и пролетарским писателям, — просто чистить зубы, тереть их щеткой и ощущать во рту свежий морозец „Бленд-а-меда“, заглушающий привкус всех на свете поцелуев.

А потом, когда Марина ушла на „ночное дежурство“, она стала читать „Невыносимую легкость бытия“ Милана Кундеры. И нашла в тексте много созвучного своему нынешнему состоянию.

„Почему, впрочем, он должен был испытывать к этому ребенку, с которым его не связывало ничего, кроме одной неосмотрительной ночи, нечто большее, чем к любому другому?

Так, в течение короткого времени, ему удалось избавиться от жены, сына, матери и отца. Единственное, что они по себе оставили в нем — это страх перед женщинами. Он желал их, но боялся. Между страхами и желанием ему пришлось создать некий компромисс: он определял его словами „эротическая дружба“. Он убеждал своих любовниц: лишь те отношения, при которых нет ни следа сентиментальности и ни один из партнеров не посягает на жизнь и свободу другого, могут принести обоим счастье.

И желая заручиться уверенностью, что так называемая эротическая дружба никогда не перерастет в агрессивность любви, он встречался с каждой из своих постоянных любовниц лишь после весьма длительных перерывов. Он считал этот метод совершенным и пропагандировал его среди друзей. „Следует придерживаться правила тройного числа. Либо видеться с одной женщиной в течение короткого промежутка времени, но при этом не более трех раз. Либо встречаться с ней долгими годами, но при условии, что между свиданиями проходит по меньшей мере три недели“.

Среди мужчин, гоняющихся за множеством женщин, мы можем легко различить две категории. Одни ищут во всех женщинах свой особый, субъективный и всегда один и тот же сон о женщине. Другие движимы желанием овладеть безграничным разнообразием объективного женского мира.

Одержимость первых — лирическая: они ищут в женщинах самих себя, свой идеал, но их всякий раз постигает разочарование, которое гонит их от женщины к женщине, привносит в их непостоянство некое романтическое оправдание, и потому многие сентиментальные дамы способны даже умиляться над их упорной полигамностью.

Вторая одержимость — эпическая, и женщины не находят в ней ничего трогательного: мужчина не проецирует на женщину никакого своего субъективного идеала; поэтому его занимает все, и ничто не может разочаровать. Именно эта неспособность быть разочарованным и несет в себе нечто предосудительное. В представлении людей одержимость эпического бабника не знает искупления (искупления разочарования)“.

Настя отложила в сторону книгу и попыталась пропустить сквозь сито предложенной классификации некоторых знакомых мужчин. Валентин? Потенциальный эпический бабник. Ростислав? Этот скорей лирический. И действующий… Валера? Этот напоминает импотенциального бабника. Евгений? О нем она не знала ничего или почти ничего.

За окнами снова шел снег, белый, как песцовая шубка Екатерины Лисицыной.

— Развелось всяких Екатерин! — негодовала Настя. — Одной покупают песцовую шубу. Имя другой повторяют во сне. Могла бы — извела бы и Екатерину I, и Екатерину II…

Марина вернулась раньше обычного, и было заметно, что настроение у нее не ахти.

— Что случилось?

— Нечто ужасное. — Она залилась слезами.

— Но что же, что, Марина? — тормошила ее за плечо Настасья.

— Представляешь, получаю заказ с номером телефона, а под ним имя: „Авдей“.

Настя начала смутно соображать, что к чему. Поскольку имя это было по нынешним временам уж очень редкое.

— И что же дальше?

— А дальше провожу сеанс, как всегда. Говорю, говорю. А клиент молчит. И, как ребенок, сопит в трубку. Ну, думаю, занялся человек делом, а он возьми и спроси, да так жалобно: „Марина, это ты?“

— А ты что?

— А я ему от неожиданности и выпалила: „Я“. И тут он стал всхлипывать, и в трубке послышались короткие гудки…