Он снова улыбнулся. Она не помнила, чтобы де Немюр когда-нибудь так улыбался. У господина Оннета была открытая, добрая и красивая улыбка. И белоснежные безупречно ровные зубы.
— Ваш ответ говорит о том, что у вас благородное сердце, графиня. Впрочем, я всегда это знал. Вы милосердны и великодушны. Вы оставили мне жизнь, хотя имели полное право убить меня. Благородная, добрая, великодушная амазонка!
Доминик все смотрела на ожоги на его груди. Странно, но ей очень хотелось дотронуться до них. Это были не поверхностные ожоги. Как глубоко они впечатаны!. Наверное, ему было страшно больно. Наконец, она на выдержала и спросила:
— Что это, господин Оннет?
Он проследил за ее взглядом, чуть покраснел, но нарочито небрежно ответил:
— Это буквы. Их выжгла другая амазонка, графиня… Но не великодушная и милосердная, как вы, а злая и бессердечная. — И тихо, сквозь зубы, добавил: — Она заклеймила меня своим именем.
— Женщина? — воскликнула донельзя изумленная Дом. Неужели какая-нибудь женщина способна на такую жестокость? — Но за что? Что вы ей сделали?
Он опять улыбнулся — насмешливо.
— Вы неправильно задали вопрос, Доминик де Руссильон. Не — что я ей сделал? А — чего я ей не сделал?
— И что же вы не сделали?
— Я не стал ее любовником. Она хотела меня… А я отказался.
Дом покачала головой. «В» и «С»!.. Интересно — кто такая эта женщина? И почему он отказался стать ее любовником?
— Эта женщина… Она, наверное, была старая? Уродливая? — предположила она.
— Нет, графиня. Молодая и прекрасная.
— Тогда почему вы отказались?
— Иногда я сам задаю себе этот вопрос, — грустно ответил он. — Согласиться было так соблазнительно!
— И вы предпочли такую пытку? Но ведь это так ужасно! Вы должны были уступить! — горячо воскликнула она.
— А вы бы уступили? — с интересом спросил господин Оннет.
— Я? Конечно, нет! Ни за что и никогда!
— И позволили бы пытать себя? Жечь огнем?
— Да, — гордо тряхнув головой, сказала Доминик. — Я бы не испугалась… и не сдалась!
— Я верю, — улыбнулся он. — А мне, значит, вы бы посоветовали сдаться?
— Ну… если эта женщина, как вы сказали, была молода и прекрасна… Почему бы вам было и не уступить ей? Тем более… — добавила она, покраснев, — тем более, что для вас, ну, то есть, для мужчин вообще… поддаться достаточно легко и просто.
— Значит, по-вашему, дорогая графиня, вы, женщины, должны охранять свою добродетель, как зеницу ока. Не уступать и не сдаваться даже перед самыми страшными угрозами, самыми жестокими пытками… А мы — мужчины, можем легко отбросить в сторону принципы достоинства, чести и нравственности? Тем более что и понятия «мужская добродетель» как такового не существует? Мы говорим «добродетельная женщина» — и перед нашим взором предстает уважаемая и высоконравственная девушка или женщина, и мы преклоняемся перед нею. Мы говорим «добродетельный муж» — и в нашем воображении возникает или семидесятилетний старец, или монах, — прямо скажем, не лучшие образцы для подражания; и мы смеемся над ними. А все нормальные мужчины, полагаете вы, да и не только вы, — похотливые самцы, без тени сомнений берущие от жизни все удовольствия, легко поддающиеся своим низменным инстинктам. — Он говорил все горячее, явно забыв, что перед ним — неопытная юная девушка. — А не подумали ли вы, Доминик, что на то Господь и дал нам, мужчинам, гораздо больше физической силы, больше мужества и отваги, чтобы и наш пол мог противостоять своим низким и, порой, бесчестным желаниям? Чтобы мы могли хранить верность лишь своим женам и возлюбленным? Чтобы мы, также как и вы, могли подавлять свою распущенность, бороться со своей похотью, сопротивляться соблазнам?.. Впрочем, — спохватился он, — я вовсе не хочу сказать, что я сам безгрешен и чист. Нет, конечно… Но я преклоняюсь перед добровольной любовью, — не продажной, нет! — когда двое соединяются в одно целое по обоюдному согласию, по велению своих сердец. И мне невыносима мысль о любви по принуждению, кода один хочет, а другой — нет. Поэтому я и не уступил той женщине.
Доминик слушала его — и вдруг подумала о своем Рауле. Он был уже женат на ней, — и все же продолжал свою связь с королевой. Эта связь, хотя и конченая теперь, все еще бередила душу девушки. Впрочем, — спохватилась она, — почему она должна верить всем этим красивым правильным речам господина Оннета? Разве не доказал он свою низость и бесчестность, похитив ее безо всякого повода, вырвав насильно из рук жениха? И, однако, онговорил так убежденно… так искренне…
— Но, кажется, я затронул не слишком удачную тему, — сказал де Немюр — ибо это, конечно, был он. — Расскажите мне, графиня, как вы провели эту ночь? Хорошо ли вы спали?
— Плохо, — солгала она не моргнув глазом. — Вы разлучили меня с обожаемым мною человеком. Расстроили мою свадьбу. Рауль, наверное, сходит с ума от тревоги! Неужели вы не понимаете — вы, такой вроде бы умный, — что, сколько бы вы ни продержали меня здесь, что бы вы мне на него ни наговорили, я все равно буду любить только своего жениха?
— Вы, действительно, так сильно любите Рауля де Ноайля? — Он внимательно вглядывался в ее лицо.
