— Ты счастливица! А мне с Тьерри никогда хорошо не было. Иногда — никак. А иногда он делал мне даже больно. Так вот… С монсеньором у меня все было совсем, совсем не так! В ту ночь я вознеслась на небо. Там пели ангелы… Там горел нетленный огонь… Там было сказочно прекрасно! О, Мари! Я испытала блаженство лишь с монсеньором! Но почему ты нахмурилась? Я сказала что-то, что тебя задело?
— О нет, Тереза, — сказала Дом. Хоть ревность и грызла ее, она старалась подавить это чувство. Она не должна ревновать Робера к прошлому. Ведь ее, Доминик, тогда не существовало в его жизни. Но все же — как это было странно! Сидеть рядом с любовницей своего мужа… И слушать ее восторженные излияния о том, как ей было хорошо с ним в постели!
— Так вот… Той ночью я рыдала от переполнявших меня чувств, от счастья, что монсеньор взял меня с собою на небо. А он смотрел на меня удивленно своими серыми глазами… И не понимал причину моих слез. Я хотела объяснить ему. Но мне было стыдно признаться, что за два года брака с лесником я ни разу не испытала ничего подобного.
— Что же было дальше?
— Монсеньор сказал мне утром, уходя, что я должна позаботиться о том, чтобы не забеременеть. И я обещала ему это. Но, поскольку с Тьерри у нас детей не было, и муж без конца называл меня бесплодной, я и сама в этом уверилась. И ничего не стала делать. Пролетел месяц… Боже, Мари, какой же это был месяц! Как мы любили друг друга! Монсеньор крепчал на глазах. Он говорил, что я вливаю в него силы. А потом мне показалось, что со мной что-то не так. Но вначале я не придала этому значения. Еще через полмесяца я все-таки призадумалась. И пошла к старухе-лекарке. Она меня осмотрела… И сказала, что у меня будет ребенок.
Сердце у меня так и подпрыгнуло. Ребенок!.. От монсеньора! Старуха дала мне питье. Мол, еще не поздно, и можно попробовать избавиться от плода моего греха. Я взяла пузырек и пошла в свою комнату… Сидела и смотрела на него. Ах, Мари! Чего я только тогда не передумала! Одно мне было ясно, — монсеньор ничего не должен узнать. И решила я так: раз в его объятиях я поднималась на небо, и слышала ангельские голоса, — значит, ребеночек не может быть «плодом греха», как сказала лекарка. Наоборот, — он будет моим заступником перед Господом, когда я попаду на Страшный Суд. И я вылила проклятый настой. И ничего не стала говорить монсеньору.
Прошло еще две недели… И вдруг приехал король. Я услышала из своей комнаты звуки трубы. Выбежала на крепостную стену — и увидела его величество во дворе Шинона. С ним были еще какие-то знатные господа. А монсеньора не было в это время в замке, — он уехал на охоту. Сердце мое так и запрыгало. Я поняла, что не к добру этот приезд государя. Тут прискакал из лесу монсеньор. Он соскочил со своего Сарацина… поцеловал руку короля… И они о чем-то начали беседовать. Я не слышала ни слова. Но чувствовала, что страшная минута разлуки все ближе. Лицо монсеньора вдруг озарилось радостью. Его величество привез ему хорошую весть. Ему — хорошую… А мне — страшную… Не помню, как я добралась до своей комнатки. Я села на кровать. В глазах потемнело. Да, сомнений у меня почти не осталось, — монсеньор уезжает! Придет ли он хотя бы проститься со мной?
…Он пришел, Мари. И я сразу увидела, что мыслями он уже не здесь. Его взгляд сделался отчужденным, как будто он смотрел на меня откуда-то издалека. Он сказал: «Тереза, я уезжаю. У меня есть к тебе просьба.» И он протянул мне белый бархатный плащ. «Ты хорошо шьешь. Я хочу, чтобы в центре этого плаща была черная роза. Сделай это, пожалуйста, для меня. Через два часа я вернусь за ним.» Он положил плащ на мою постель и ушел.
Я выполнила просьбу монсеньора. Я пришивала цветок, — а слезы катились ручьем, сами собой. Кончилось мое бабье счастье, — думала я. — Недолго оно длилось. А что будет с ребенком?.. Говорить ли о нем монсеньору? Как он отнесется к этому известию? Я чувствовала, что эта новость его не обрадует. Что она не заставит его остаться со мной. А уж о том, что он на мне женится, я и мечтать не могла. Он был такой знатный… Сам король разговаривал с ним, как с равным!
Монсеньор вернулся, как и обещал, через два часа, когда я только-только закончила работу. Он был в латах, с мечом на поясе, в шлеме. Такой сразу чужой и далекий!
«Какая прекрасная вышивка, Тереза! — сказал мне он, надевая плащ. — Но почему он мокрый? Ты что, плакала?» Мне сдавило горло. И ответить ему я не могла. Он поднял меня и повернул лицом к окну. «Ты плакала! Но почему? Ведь ты знала, что мой отъезд неизбежен. Мы оба это знали. Отнесись к этому спокойно. Я привязался к тебе за эти два месяца; и ты ко мне тоже. Но я уеду, — и ты быстро забудешь меня. Ты выйдешь снова замуж. Ведь, я знаю, у тебя много поклонников! А вот и твое приданое, — и он вытащил из-за пояса кошелек и протянул его мне. — Здесь сто золотых ливров. На эти деньги можно безбедно прожить много лет. Бери, не стесняйся.»
