И началось приготовление к отплытию. А льда у берега было уже совсем немного, а ветер был ровный и попутный. Мы спешили. А Лайм стоял, где и стоял до этого, и молчал. Вид у него был очень сердитый. А высоко, на перевале, уже теснились люди Гьюра. И Гьюр был среди них – его легко было узнать по его позолоченному шлему. А справа, из-за Лысой Сопки, вышли два… три… четыре корабля. А когда мы уже начали садиться к веслам, то показался и пятый корабль – самый большой из них. Судя по вырезанному на нем дракону нетрудно было догадаться, что к нам пожаловал сам Аудолф. Его корабль очень глубоко сидел в воде, и Акси сказал, что там, наверное, сейчас тройное число воинов. И он еще сказал:
– Мой господин! Может, нам пока повременить…
Но муж не стал его дальше выслушивать, а громко, чтобы все услышали, воскликнул:
– Хрт меня резал – и не зарезал! Винн меня жрал – и не сожрал! Тогда кого же еще мне бояться?!
Но только мы отчалили от берега, как вдруг раздался голос Лайма:
– Ярл! Айгаслав!
Мы обернулись. Лайм стоял по колена в воде и, потрясая обнаженным мечом, продолжал:
– Я желаю сразиться с тобой! Выходи! И, клянусь своей трижды поруганной честью, наш поединок будет чист, ибо я и не подумаю прибегать к колдовству!
– Нет, теперь уже поздно, – со смехом ответил мой муж. – Ты же видишь, я спешу и у меня много других, важных и неотложных дел, – и с этими словами он указал на приближавшиеся к нам корабли.
Но Лайм не унимался! Зайдя теперь уже по пояс в воду, он снова закричал:
– Я знаю, Айгаслав, тебе нельзя сражаться на моей земле! Но ведь на свете много и других земель! И я готов пока что подождать, чтобы потом принять твой вызов в любом другом удобном для тебя месте!
Муж сделал вид, что не слышит его. Тогда Лайм закричал:
– Ты ярл или не ярл?! Прими мой вызов, если ты действительно ярл!
И муж тогда ответил так:
– Ну, если ты уже так настойчив, то я возьму тебя с собой, и потом, как только у меня выдастся немного свободного времени, мы обязательно сразимся! – А после приказал: – Эй! Подать ему руку!
И Лайму помогли подняться на корабль. Акси нахмурился. А я сказала:
– Это недобрый знак!
Люди только сражаются, а судьбу сражения решает Всевышний, дарующий силу тому или иному сопернику. И еще: нет надежды совершенно бесполезной, но нет и владения совершенно надежного. Вот, впрочем, и все. Мне уже сорок лет, и если я проживу еще столько же, и даже еще и еще, большего мне не узнать. И не надо! Ничего особенного я не жду от этой жизни, но исправно беру все, что она мне дает. Тонкорукий спросил:
– Ты согласен?
– Да, – сказал я. – А что?
Он промолчал. И я ушел. Все знают, что я не люблю Тонкорукого, что я много достойней его, и что когда-нибудь я с ним обязательно посчитаюсь за все. И Тонкорукий тоже это знает. Но он надеется, что я прежде умру. Но это уже как пожелает Всевышний! А пока что Всевышний желает, чтобы я жил, и я живу. А еще Всевышний желает, чтобы я был – до поры – покорен воле Тонкорукого, и я покорен. Я, конечно же, мог отказаться от столь сомнительной чести и оставаться в Наиполе, но я тем не менее принял вверенное мне командование и выехал к войску.
Сказать по чести, я не знаю, для чего велась, ведется и еще, похоже, долго будет вестись эта война. Ведь продвигаться далее на юг уже давно бессмысленно! Но приказ есть приказ. И я прибыл к войску. Моего предшественника унесла какая-то неведомая болезнь, для которой еще и названия-то не придумали. Но так сказали в Наиполе. А здесь, в песках, эту болезнь уже не первый год именуют трехдневной хворью – человек высыхает в три дня, превращается в мумию и умирает. И это, говорят, совсем не больно.
Другое дело, если ты отведаешь вредных кореньев! Тогда тебя уже буквально через час начинает выворачивать наизнанку, потом из ушей идет кровь, потом разжижаются мозги… Но самое неприятное во всей этой истории то, что вредные коренья ровным счетом ничем не отличаются от целебных – ни вкусом, ни цветом, ни запахом. То есть, тут уже как кому повезет. В иные дни вредные коренья уносят до сотни воинов за раз, а потом вдруг наступает затишье и по несколько недель никто ничем не страдает, все здоровы, войско уверенно движется вперед – и мы за каждый переход преодолеваем по двести, двести двадцать стадий, роем колодцы, строим укрепления, получаем и отправляем обратно почту, принимаем пополнение и хороним умерших.
Последним, как я заметил, многие очень завидуют. А зря! По крайней мере, я часто так говорю:
– Зря! И еще раз зря! Потому что нет на этом свете ничего беспредельного, а, значит, есть предел и у этой пустыни. И тот, кто пересечет ее, вступит на земли одной из прекраснейших и богатейших стран на свете!
Когда я это говорю, все опускают головы. Им тяжело, ибо им кажется, что если есть на свете нечто достойное, то оно должно наступить немедленно. А так не бывает! Это во-первых. А во-вторых, почему это достойное должно достаться именно им? Они что, лучше всех остальных?
