Васильев решил солгать и сказал, что он сам позволил. Ильке взять микроскоп. Но было уже поздно. Ильку вернули в город и назначили над ним показательный товарищеский суд.
Когда Ильку привели в техникум, он тер на щеках сухую кожу и испуганно таращил глаза, словно, приехав из тайги, впервые встретил неизвестных ему, чужих людей.
Увидев Васильева, он немного осмелел, подошел к нему и спросил:
— Бойе, меня судить будут немножко?
— Илько, ты не бойся, суд ведь такой… показательный. Не посадят тебя в тюрьму, — ободрил его Васильев.
— Тюрьма, бойе?! Те-есно! Страшно, бойе! — тихо сказал Илько, вспоминая, как в Туруханске сажали в баню осужденного тунгуса. — Страшно, бойе… Не надо судить маленько!
— Да нет же, Илько, мы ведь только разъясним всем вам, как надо относиться к казенному имуществу, вот и все… Понял?
Но Илько — опять за свое:
— Бойе, не надо судить!..
Когда начался суд, Илько умолк, словно язык проглотил, и казался совсем равнодушным. Он по-прежнему тер кулаком кожу на лице, словно она у него горела.
На суде Ильку поддержали все, особенно Васильев.
— Вы, Гавриил Борисович, не учли, что может повлечь за собой ваша суровость! — упрекнул Васильев заведующего техникумом. — Почему это, скажите, все наши туземцы забились в угол и словно воды в рот набрали?
Илько неподвижно сидел на первой парте. Его допрашивали, но он дико глядел на спрашивающего и молчал: казалось, он вдруг забыл русский язык. Тогда все поняли, что суд надо скорее кончать.
Суд постановил поручить учебной части исследовать этот вопрос и выработать конкретные меры борьбы с прискорбным явлением.
— Илько, ну вот и все! Завтра домой опять поедешь! — воскликнул Васильев, обнимая Ильку.
На следующий день Ильку снова отправили с пароходом. Однако в Туруханск Илько не приехал…
Павел Иваныч, узнав о случившемся, поднял тревогу, написал негодующее письмо в окружной партийный комитет. Ильку напрасно искали до самой зимы. Выяснилось только, что Илько сбежал в тайгу на одной из мелких пристаней.
Захар первое время часто заходил к Павлу Иванычу. Но зимой он стал показываться все реже и реже. Придет, спросит:
— Бойе, Ильку не нашли?
— Знаешь, Захар, начальника-то Илькина прогнали. Нового теперь на его место посадили, понимаешь? — утешал его Павел Иваныч.
— Прогнали, бойе?!.. Новый Ильку найдет?! — спрашивал Захар. И снова бежал в тайгу, придавленную инеем и окоченевшую.
В тайге, оставаясь наедине со своей тоской, Захар спрашивал про Ильку у березы, у кедра, у сосны. Увидит лисицу и у нее спросит:
— Лисица, лисица, ты не видала немножко Ильку?..
Бывает так в жизни человека: в пору невозвратного детства мелькнет в тумане смутных представлений что-нибудь непонятное, страшное, и с того часу западет в душу неразгаданная, гнетущая усталь, задумчивость, тоска. И на всю жизнь останется тоска в глубинах человека, все такая же неразгаданная, но жаждущая ответа, жаждущая ясности, алчущая неизмеримо больше, чем пустыня жаждет влаги.
И если разгадает человек свою тоску — откроется ему радость зеленого бархата весны, пьяный запах цветущих лип, красочная прозрачность дали и свистящий звук соколиного полета.
Но горе ему, если не разгадает он тоски своей: всю жизнь будет он терзаться в помыслах своих и в незримых переливах чувств и никуда не скроется от терзаний. Обречен такой человек на одиночество, на горе, на смерть.
Так священный кам[11] Минарин после долгой и жестокой душевной борьбы за «ясность», за «ответ», за право видеть зеленый бархат весны и слышать полет соколов второй раз в жизни пришел в это страшное ущелье.
Это было великое кощунство — прийти к подножию жилища черного злого духа Эрлиха. Тут, в узком и тесном ущелье, на каждом шагу ужас и смерть. Кости!.. Кости!.. Точно целые века все звери Алтая, влекомые неведомой силой, плелись на склоне своих звериных лет, чтобы истлеть здесь, оставив оскалившийся ребрами костяк свой в знак непримиримой вражды с землей.
Вот огромные рога марала, жалкие рожки козы, широкие ребра сарамыка, вросшие в землю… Кости… кости…
И все они перецелованы желтыми губами веков, пропитаны сырым бальзамом могилы и оплаканы слезами неба — дождем.
Кто, кроме кама Минарина, знает, как попали они сюда?
Прямо над ним висит черная, рябая скала гранита. На вершине скалы видна огромная каменная плита, напоминающая крышку чудовищного стола. Плита вся обагрена фиалково-красной кровью, густо стекающей на вершину скалы. Пусть кто докажет каму, что это отблески дивного преломления солнечных лучей в ледниках святой горы Счаскту. Нет и нет! Кам знает, что это кровь тех, кого избрал черный Эрлих себе на пожиранье, чьи кости он сбрасывает сюда, на дно пропасти. Это кровь, потому что там, наверху, — жилище и каменный стол самого Эрлиха. О черный, свирепый обжора Эрлих!