Однажды кам пробыл в горах четыре дня подряд. А когда пришел, темный от голода и качающийся, он был поражен страшным оживлением, царившим у жилища Эрлиха.
Много лохматых людей, вооруженных палками и стрелами, гнали к вершине скалы, к обрыву, небольшое стадо сарамыков и коз. Быки шли покорно, но лениво, равнодушно приближаясь к обрыву, к пропасти.
Люди, одетые в шкуры, размахивали палками тоже лениво и робко.
Вправо, наравне с ними, Минарин увидел группу людей, одетых в клетчатое, окружавших треножник и какой-то ящик, поблескивающий стеклянным глазом.
Один из клетчатых людей, согнувшись, крутил ручку аппарата, а другой, прикладывая ко рту раструб, кричал во все горло:
— Живей, черти! Жизни, жизни больше! Какой же к черту фильм получится. Да это черепахи, а не охота первобытных алтайцев!
Но слов его не знал и не понял Минарин.
По-своему принял он неразбериху, творящуюся у него на глазах:
— Совсем, совсем заткнул уши милостивый Уйч-Курбустан, — в страхе шептал он. — Совсем забыли Ульгеня, светлого бога. Целое стадо гонят в жертву Эрлиху, в пасть черного обжоры, хрипуна…
Потом мысль забылась. Ее сменило какое-то чувство страха и ожидания.
Быки подходили к самому краю пропасти.
— Сейчас… сейчас, — бессознательно шептал кам.
И в чистоте первобытной и несложной души своей искренне ожидал кам, что сейчас, на глазах у него, ляскнет Эрлих железными зубами и брызнет кровь животных на каменную плиту, похожую на стол. И замер кам Минарин в этом ожидании.
И вот сарамыки и козы подошли к самому краю и останавливались, равнодушно глядя навстречу переряженным в шкуры алтайцам, грозящим палками, и тупо вслушиваясь в крики человека с треножником.
Сразу же было видно, что быки дальше не пойдут и не прыгнут в пропасть, хоть убей их.
— Сейчас!.. Сейчас!.. — шептал Минарин, полный уверенного ожидания.
Но быки только стеснились, образовав одно многоголовое туловище.
И вдруг одна молоденькая коза напряженно взвилась вверх и прыгнула на плиту, на тот самый стол Эрлиха.
Минарин крикнул от неожиданности:
— Ой!.. Сейчас!..
Но коза, видимо, очень довольная тем, что ее тут не беспокоят удары палками и угрозы, замерла в гордой стройности.
Несколько мгновений Минарин стоял недвижимо, сливаясь с камнем. Потом он почувствовал: точно оторвалось у него что-то внутри, оторвалось тяжелое, упало и растаяло тут же. И на душе стало тягуче и неповоротно, точно там застывающая смола. Кривые ноги его подкосились.
Он опустился, опираясь спиной о камень. Мысли совершенно оставили его, но он не лишился сознания. Он видел, слышал, но он не отдавал себе отчета в том, что видит и слышит.
— Совсем, совсем заткнул уши милостивый Уйч-Курбустан, — шептал он, не понимая своих слов.
И опять ушел кам Минарин в горы и пробыл там два дня. Были пустые и бездумные те два дня, похожие на провалы между скалами: даже мысли об Эрлихе не шевелились в голове кама. Почти без пищи и все же без устали, несмотря на кривые ноги, бродил он в горах. Чувствуя себя каким-то неестественно легким, выбирал такие узкие тропы, что любой джейран позавидовал бы ему. Кам спокойно и легко прыгал с камня на уступ, и если скользила нога и на мгновение свисала в пропасть, то и тогда не падало в щемящем страхе сердце кама. Точно непоколебимую веру в бессмертье приобрел кам.
Было в его опасном скитании что-то правильное. Какое-то устремление, помимо воли кама, независимо от его намерений, направляло его путь, образовывая огромный, замкнутый круг, с одной и той же центральной точкой. Уже несколько раз уходил Минарин от приметного острореброго, в глубоких трещинах камня и снова возвращался к нему, но уже с противоположной стороны.
В эти два дня кам Минарин только однажды забылся. Но и во сне, не чувствуя телесной тяжести, носился он все по тому же кругу, и та же точка была его устремлением.
Голодный и обессиленный, понял наконец кам смысл своего круга и отыскал точку. А поняв, он целый час стоял недвижимо и смотрел на вершину скалы, на окровавленную каменную плиту, на жилище Эрлиха.
И тогда возникло решение у кама. Возникло как будто внезапно, но на самом деле в итоге огромных, но смутных душевных сдвигов. Возникнув, окрепло сразу же и сразу же целиком завладело помыслами и действиями кама.
Пришло это решение днем, в самый зной, когда небо побелело, стало горячим, сухим и зловещим. Трава на склонах сникла, стала неживой; не упружил и не хрустел под ногами стебель.
— Будет гроза сегодня, — не то подумал, не то проговорил кам и вдруг неожиданно для самого себя запел старую и горькую песню:
Пел и уж не знал теперь Минарин, о чем тоскует его душа. И уж не было в этот миг в душе его ни капельки сожаления о том, что заткнул свои уши Уйч-Курбустан и отвернул лицо свое. И пел, и тосковал кам машинально и подсознательно.
Так с песнью спустился кам с горы и второй раз в жизни проник в ущелье, к подножию жилища Эрлиха.