Угрюмый пастух Сарамык уже давно заметил странное кружение кама. Однажды он сверху увидел, как Минарин на животе переползал по узкому выступу на другой край пропасти. Он соскользнул и повис над бездной. Сарамык даже ахнул.
Но кам очень неторопливо и ловко вскарабкался снова на уступ и перебрался на противоположную сторону провала. Это так приковало внимание Сарамыка, что он стал следить за движением кама.
Когда кам спустился в ущелье к подножию рябой скалы, Сарамык последовал за ним, желая разгадать наконец замысел кама. Он и не думал, что действия кама не были подчинены его сознанию. Хотя Сарамык уже давно заметил, что движения кама были похожи на движения его умершего сына, который всякую ночь, когда сильно светила луна, вставал и тихо бродил по скалам, вытянув вперед руки, как делают слепые.
Идя по ущелью вслед за камом, Сарамык на каждом шагу спотыкался о кости. Один раз он наступил на огромный череп, и тот, истлевший от времени, хрустнул. Минарин услышал и быстро оглянулся, но Сарамык успел скрыться за выступ.
— Обжора!.. Хрипун!.. Ты опять грызешь кости, — услышал Сарамык слабый голос кама. И в этот миг Сарамык вспомнил, что русские, приехавшие с машинкой, которую они называли непонятным словом «Киноглаз», объясняли им, что в глубокую старину, когда целые стада диких коз и сарамыков бродили по горам, алтайцы-охотники с огнем и стрелами, с дикими криками загоняли эти стада на вершину скалы, и животные, обезумевшие от страха, прыгали в пропасть и, разбившись, становились пищей людей.
Такая благодать была в те дни, что люди, сойдя в это ущелье, отрезали и уносили с собой только лучшие куски животных.
— Обжора!.. Хрипун!.. Тьфу!.. Тьфу!.. — услышал опять Сарамык голос кама и, выглянув, увидал, что кам озлобленно плюет вверх и грозит скале.
Пастух едва успел спрятаться; кам повернулся к выходу и быстро прошел мимо Сарамыка. Пастух подождал, когда в гулком ущелье замер звук его шагов, и тоже пошел к выходу.
Совершенно неожиданно у себя в аланчике он нашел кама. Минарин сидел неподвижно, казалось, в глубоком раздумье.
— Сарамык, — сказал ему кам, — Сарамык, ты совсем, совсем забыл светлого Ульгеня, — и опять задумался.
— Мне не надо Ульгеня… совсем не надо, — просто, но глубоко искренне ответил Сарамык.
И ответа его кам вовсе не слышал: так он был занят своими размышлениями. Взор его скользил по аланчику, точно он отыскивал что-то и забыл, что именно. Иногда он на мгновение задерживался на капканах, во множестве висевших над его головой, и снова скользил мимо, разыскивая. Наконец взор его остановился на бараньих кишках, налитых салом и похожих на колбасу. Они целой связкой висели у самой крыши аланчика. Минарин, не спуская с них взгляда, снова заговорил:
— Сарамык, вот у тебя сало есть, хлеб есть, ты пасешь скот и ты доволен, а у меня ничего нет. Сарамык, никого нет у старого Минарина. Все… все удушил черный Хрипун-обжора. Ты пасешь скот, Сарамык… как хорошо пасти скот… Сарамык!
Сарамык слушал монотонную, неживую речь кама и, проникаясь состраданием, достал и подал ему хлеба и сала. Минарин машинально принял, надкусил хлеб, но не стал есть. Минуту он сидел в окаменелой неподвижности. Потом внезапно встал и быстро вышел из аланчика.
Оставшись наедине, Сарамык сперва решил не думать о старом каме. Но его загадочное поведение и разговор, похожий на бред, тревожили пастуха. Вскоре думы о Минарине стали столь неотвязными, что Сарамыку показалось тесно и душно в аланчике. Он вышел. Уже вечерело. Было очень душно и безветренно.
Из-за гор через все небо тянулись мутные полосы облаков. Изредка налетал едва ощутимый прохладный ветерок, налетал на одно мгновение, внезапно, точно украдкой. Скот сбился в плотную кучу у скалы, торчавшей навесом. Короткие с обвислым брюхом быки тяжко дышали и то и дело поглядывали по сторонам. В темно-лиловом взгляде их Сарамык заметил смутное чувство тревоги и беспокойства.
— Будет гроза, — сказал он и стал внимательно осматривать небо и горы.
Громоздившиеся скалы чередовались с провалами, с причудливыми хребтами, с голубыми полосами снеговых вершин. И весь этот каменный хаос медленно погружался в душную темноту. Только вершина той скалы, где жил Эрлих, по-прежнему отливала фиалково-кровавым отблеском.
Всматриваясь, Сарамык внезапно разглядел, что по отлогому подъему, где они не так давно гнали скот для «кино», к самой вершине медленно поднимается человек. Он нес с собой огромный, овальной формы предмет, а одет был в длинной ячи и в шапке с перьями. За плечами он нес какую-то связку.
— Зачем кам полез туда? — спросил себя Сарамык.
Минарин поднимался страшно медленно. Когда он прошел половину подъема, стало уж так темно, что он виднелся черным силуэтом на фоне неба.
А потом точно растаял медленно в темноте.