— Федоровна… а, Федоровна… незачем его возить, раз он тебе сердце стружит, неугомонный… Ши-ши, какой нахальный. Клюй, клюй, тебе говорят.
Алешу пугало кажущееся бездействие Марсагаги: он упорно предполагал, что она приехала «подобрать ключи» к нему путем длительного выжидания и осады. Он уже сам, не доверяя Ивану Зайцу, следил за каждым ее движением. А она неустанно ходила по избам, выбирая вдов, бедняков или едва окрепших хозяев.
Вечерами она их собирала к учителю, а днем начинала свой обход, у некоторых задерживалась подолгу, вместе с бабами хлопотала по хозяйству, поражая всех своей веселостью, прямотой и распорядительностью. Вскоре к ней привыкли и считали своей. Особенно — бабы: все они называли ее Федоровной, по-домашнему.
Они — бабы — были все должны Алеше по мелочи: за соль, за керосин, за спички, и на сходках он всегда выставлял их как неугомонных и яростных крикунов против всяких нововведений и дополнительных налогов.
Прошло две недели, а Марсагага занималась своими обходами, этим, казалось, совсем бесполезным и безопасным делом.
Не видя опасности, но предчувствуя ее, Алеша признал себя осажденным: его вконец изнурило странное бездействие Марсагаги. А он любил действие быстрое и решительное.
Как-то он заметил, что Марсагага зашла к Авдотье Дубыниной, вдове, матери слепого Андрюши-гармониста. Все еще предполагая, что Марсагага разговорами о колхозе усыпляет его бдительность, а на самом деле допытывается о его, Алешиных, доходах, он решил застать Марсагагу врасплох и неожиданно забежал к Авдотье.
Марсагага подметала пол, ловко, по-деревенски подоткнув серую юбку. Авдотья со слепым Андрюшей лупила картошку. Марсагага говорила о колхозе. Когда Алеша вошел, она, еще не видя его, воскликнула смеясь:
— Веселей вдвоем, Дуня? А если все, все? Артель, да в поле, да с песнями… вечером…
Но Алеша решил, что она хитрит и, заметив его, нарочно заговорила о том, что артелью да с песнями работать радостней. До его прихода она, наверное, допытывалась у Авдотьи, что он укрыл от налога.
Терпение его лопнуло, и он сам решил вызвать ее в наступление. Случай выпал. На другой день Авдотья Дубынина пришла к нему в лавку выбрать кадушку месить корове корм.
— Выбирай, — ласково пригласил он.
Авдотья выбрала. Кадушка стоила два рубля и тридцать копеек. Авдотья просила старый долг — шесть с полтиной — погодить до весны, а за кадку она заплатит теперь.
— Нужда, Алеша-батюшка, на мокреть обужи нет и корове замесить не в чем, — умоляла она.
— Плати, плати, мать. Некогда с тобой. Приболелись мне твои шесть с полтиной, — заспешил вдруг он, показывая, что совсем не интересуется долгом.
Уверившись в нем, Авдотья развязала из платка скомканный червонец и подала. Он выкинул ей рубль двадцать копеек сдачи и грубо отрезал:
— Ну — квиты. И за кадку получено. Иди, иди, мать. С Марсагагой пошепчись еще. Она тебе червонцев напечатает. А меня просить нечего. Не матерь божья.
Алеша знал, что этим поступком он «бросил камушек» в Марсагагу и она как-то ответит. Но вечером, затемно, к нему прибежала Авдотья и упала в ноги: выходило, что без червонца ей, со слепым Андрюшей, зарез. Она упросила его простить и через сына поклялась «близ к избе своей» не допустить Марсагагу, хотя Алеша на этом не настаивал, а, наоборот, желал, чтоб Авдотья донесла на него Марсагаге. Авдотье он вернул червонец и даже не принял назад свою сдачу, рубль двадцать копеек.
Расстроив напрасно Авдотью, Алеша этой ночью решил идти напролом.
Он явился к Марсагаге, заговорил с ней для начала о голубе, о том, что китайцы — дотошный народ касательно разных тонких изделий, вроде голубиной дудочки, а потом вдруг достал из кармана горсть старых пятнадцатирублевых империалов и высыпал перед ней на стол.
— Мария Федоровна, — развязно и весело заговорил он, — какие штуковинки я у себя разыскал в уголке. Что с ними положено сделать согласно закону?
Марсагага, с большим интересом разглядывая и перебирая монеты, спокойно проговорила:
— Интересно… Ни разу не видела пятнадцатирублевых… Десяти — видала много…
— Как поступить с ними полагается? — еще громче и развязнее, почти чванясь, повторил Алеша.
— Как что? Сдать нужно. Обменять по курсу, — ответила она. — Интересно… Какие они ощутимые… тяжелые.
Тогда Алеша протянул к ней свои руки, показывая их. На ногтях и на кончиках всех пальцев она отчетливо разглядела золотистый, с малюсенькими блестками налет.
Когда Алеша заметил, что она разглядела и поняла значение этого золотистого налета, он тихо и внушительно пояснил:
— Не от этой, конечно, мелочи. Вот когда их полна мера железная и руки в них по локоть запустить…
Он помолчал, как бы давая ей возможность вдуматься, и прибавил поучительно:
— Меру надо оленафтом хорошенько пропитать, чтоб не заржавела.
Потом вызывающе засмеялся, смел в горсть золотые, встал и вышел.
Прошел месяц, но Марсагага не ответила на вызов Алеши. Правда, она вскоре послала к нему сделать обыск, но Алеша неожиданно совсем показал квитанцию Госбанка, по которой он обменял 14 империалов по курсу.