Изнуренная его лаской и непосильной работой, она спала на своем месте в кухне, на большом сундуке. В кухне, чуть слышно потрескивая, горела привернутая лампа. Алеша подвел Иёна к немой, разбудил ее и скинул с нее дерюгу. Немая села на постели, вглядываясь в Алешу и пытаясь узнать, что от нее хотят. Алеша заголил на ней рубаху и, показывая на ее сжатые голые ноги, тихо сказал Иёну:
— Кхо… кхо…
Этот странный звук, сопровождаемый знаками, всегда служил ему для объяснения с дурачком.
Немая сидела неподвижно, стыдливо опустив глаза.
— Кхо… — повторил Алеша и улыбнулся.
Иён неподвижно уставился на немую. Сонные глаза его сделались вдруг круглыми и выпуклыми.
Тогда Алеша закрыл левой ладонью рот и нос немой, а правую подсунул ей под мышку, положил на грудь, показывая, что держать надо крепко, изо всех сил. Потом отпустил и, толкнув Иёна, опять сказал:
— Кхо…
Иён, растопырив огромные ладоши, приблизился вплотную к немой, но, видимо, не решался.
— Кхо… кхо… — сердито зашипел Алеша и толкнул его в спину. Иён стремительно нагнулся, схватил немую, точно так же, как показал Алеша, и затрясся всем телом.
Она мгновенно омертвела в его свирепой хватке. Он держал немую в таком положении, не валя ее, и сам оставался неподвижным. Казалось, его страшная похоть удовлетворялась этим объятием.
Алеша осмотрел, плотно ли завешено окно, и на мгновение вывернул побольше фитиль. Увидев, что лицо у немой посинело, а глаза, неподвижно устремленные вверх, свело к переносице, он вновь приглушил свет и два раза дернул Иёна за волосы на затылке снизу вверх.
— Кхо!.. — крикнул он.
Иён отпустил немую и, не оглядываясь на хозяина, стоял над ней напряженный, с растопыренными пальцами, готовый каждое мгновение вновь броситься на нее.
Алеша, смеясь и лаская, успокоил немую, знаком показывая ей, что это шутка. Немая покорно улыбнулась. Тогда Алеша вновь поднял на ней рубашку и опять толкнул Иёна. Тот мгновенно стиснул ее, крепко зажав рот и нос.
Алеша тут же оттащил его.
Ночью он четыре раза повторил свой опыт. А рано утром он пришел вместе с Иёном к учителю, стараясь захватить Марсагагу спящей. Марсагага действительно еще не вставала, но уже проснулась и, опираясь на локоть, задумчиво глядела на голубя, бродившего по полу.
Алеша заметил, что Иён впился взглядом в голые плечи Марсагаги.
— Кхо… — кашлянул он, как бы докладывая о своем приходе.
Иён вздрогнул.
— Входи, входи… — тихо отозвалась Марсагага и приподнялась, натягивая одеяло.
И в тот же момент, когда плечи ее обнажились еще больше, на мгновение мелькнули груди, Алеша кашлянул вновь.
— Кхо… Вы еще не встали. А я к вам… Извиняемся… мы в другой раз… — и он поспешно вышел, увлекая остолбеневшего дурачка.
Он снова зашел с Иёном вечером. Под окном он дождался того момента, когда она, уже раздетая, сидела на постели и закручивала в пучок волосы.
— Кхо… — кашлянул он, врываясь, — опять я невпопад…
— Подождал бы входить, — спокойно проговорила она и, не выпуская из одной руки волос, другой натянула на ноги одеяло.
Алеша, извиняясь, хотел уходить, но она остановила его.
— Говори, раз уж вошел. Ну…
— Мария Федоровна, — обиженно начал Алеша, — за что ж вы так опозорили меня? Вроде ярма надели мне. За что такое бесчестие?
— Ты за этим и пришел? — спокойно спросила она. — Глупости… иди спать! С тобой потом…
Алеша хотел было что-то еще сказать ей, чтоб оправдать свой неурочный приход, но он почувствовал, что Иён вздрогнул.
— Кхо, — поспешно кашлянул он, — Извиняемся.
Вытолкнув Иёна, уж из сеней еще раз крикнул:
— Покорно извиняемся, Мария Федоровна.
Говорили, что зима напоследок лютеет и борет весну. Утром, еще затемно, в тот же день, когда ждали Марсагагу из города, повалил мокрый снег и глубоко заложил проталины. Потом ветер подул с Журавинки, самый холодный ветер на Казачьем хуторе.
Василий Ипполитович тоже был в городе. Он вернулся вчера и сказал, что трактор дают в кредит. Трактор в Казачьем хуторе знали только понаслышке, и хотя Василий Ипполитович был человек самостоятельный, все же колхозники да и мужики усомнились: правду ли дают в кредит эту громадину — так и представляли все — громадина-трактор. А те, кто поверил, про себя решили, что дают какой-нибудь поношенный, чтоб завлечь их в должники. Не может быть, чтоб так быстро, сразу дали трактор.
В полдень снег сделался жестким и колючим, понизу закрутилась поземка, небо побелело, как зимой. Когда Марсагага въехала в село, колеса у телеги уже не вертелись. Их приморозило, и они скрипели, присвистывая сквозь бурю. Возница был сумрачен, казалось, он обдумывал — к урожаю или к беде такой поздний буран.
Марсагагу увидели бабы-колхозницы. Закрывая лицо ладонями от колючего снега, они наперебой закричали:
— Федоровна-а, милая-а, даю-ут?
— Даю-уут, — в тон им ответила она.
— Зазябла, Федоровна-а? — высоко и радостно закричали бабы.
Марсагага согнула голову от ветра, задернулась платком и не ответила, а махнула рукой.
Дома она узнала, что пропал ее голубь. Сказала ей об этом бабка, мать учителя; голубя часто выпускали и при ней и без нее, но он возвращался.