— Зачеркни меня, Василь Апполитыч. Невозможно же ж. В кои годы коровенку-лошаденку завел… — Окончив, он поглядел на небо, и оно, белое и знойное, не сулило Дождя.
— Да… сушь, — примиряюще заметил кто-то.
Тогда неожиданно и выступил кузнец Петран. Мужики даже не знали, что он приехал и находится здесь же, на сходке. После они говорили, что Петран нарочно не показывался, где-то таился, чтоб выждать самый окончательный момент. Он принес с собой большой лист серой толстой бумаги, завернутый в трубку. Поднявшись на ступеньки порога, он звучно сказал:
— Кто подумает, а кто и подумал. Ходатайствую колхозу принять меня в члены.
Он спрыгнул с порога, стремительно протиснулся к столу и подал свой сверток учителю. Василий Ипполитович развернул бумагу. На ней большими, любовно вырисованными буквами значилось:
— К дверям прибиваю, — разъяснил он.
Потом повернулся к собранию лицом и, указывая на Алешу Руля, сурово позвал:
— Выходи, сшибай меня.
— Здесь сход, а не кулачный бой, — отразил Алеша, — мне выходить нечего.
— Не на кулачки, а сшибай так… с н а с т р о е н и я м е н я с ш и б а й… Ну?!. Сшибай меня с настроения.
— Не кулачки, говорю, а сход, — повышая голос, повторил Алеша, подступая к Петрану.
— На кулачки?.. Давай на кулачки сшибемся, н-но… говори, скотину на выпас не пустите? Говори! — кричал кузнец, распаляясь все более и более. — Права, говоришь, не имеем? А ты на сходке присутствовать имеешь право? Говори, Василь Ипполитыч, имеет торгаш право присутствовать на сходках? Есть такой социальный, советский закон торгашу подъеферивать на сходках? Председатель Совета, отвечай. Есть?
— Меня не зачеркивать из колхоза! — завопил вдруг Сергей Камарь.
— Не ори, не ори! — закричал Алеша на кузнеца.
Его сбили бабы-колхозницы:
— Прогнать ее, срамницу… Дуню Дубынину, прогнать со схода. Перед Алешей пупенью трясет. Сама у себя скоси. Аль все вытерли? Облысела небось?
— Бабы, молчать! — заглушил их кузнец. — Пусть порядком сшибает нас. Выходи сюда, колхозники. Не робей. Наше право, пролетарское.
Протискиваясь и будоража собрание, колхозники двинулись к столу и окружили кузнеца.
— Дуню прогнать, — не угомонились бабы.
Кузнец выдвинулся наперед и пошел на Алешу, оттесняя его и его сторонников в сторону.
— Заявляй, согласен меня с настроенья сшибать? — окончательно крикнул он.
Наступило затишье. Обе стороны были ошеломлены непримиримой схваткой кузнеца с Алешей и напряженно ждали исхода.
— Заставить сшибать, — раздался за спиной кузнеца чей-то возглас, и возглас этот поразил всех своей звучной певучестью, а еще больше тем, что на сходках мужики ни разу не слышали этот знакомый всем голос.
Оказалось, воскликнул слепой Андрюша-гармонист, сын Авдотьи Дубыниной. Ощупывая кончиками пальцев воздух перед собой, он плавно двигался между колхозниками, разыскивая кузнеца, а разыскав Петрана, он положил ему на плечо руку и, ощупывая его плечо и одновременно шею и ухо кузнеца, заговорил. Говорил слепой Андрюша очень четко, произносил каждый звук, особенно полно и певуче выделяя букву «а»; всем нравилась эта его певучесть, и всех она смиряла.
— Петран Михайлович, — Андрюша знал и называл всех по отчеству, а отчество произносил не сокращая, а полностью, как пишется. — Петран Михайлович, мамка моя запишется. Я ее прожучу дома. Прожучу, Петран Михайлович.
Кузнец тихонько оттолкнул слепого Андрюшу и еще раз сурово спросил у Алеши:
— Согласен? В последний раз спрашиваю.
— Вот что! — внезапно загорясь, отрезал Алеша. — Ты не ори! С цепи сорвался? Горяч больно. Не замерзни. Была одна такая горячая, да замерзла… Весной замерзла.
— Замерзла? — высоким голосом переспросил кузнец. — Весной замерзла? А ты в гробу ей в лицо смотрел пристально? Царапинки на правой щеке не замечал у ней?..
— Остынь, кузнец. Вспотеешь, гляди, — наступал на него Алеша.
Они сошлись вплотную.
— Весной замерзла, говоришь? — приставал кузнец, напирая на противника.
Ростом они были одинаковы, но кузнец выпячивал грудь и от этого казался выше и значительнее Алеши. Алеша тоже пододвинулся к нему вплотную и, положив ему на плечи обе руки, отрезал спокойнее и звонче:
— Вспотеешь, кузнец… Остыть советую.
— Эх, однажды и остужу я тебя, Алеша! — едва сдерживаясь, выдохнул кузнец.
Три недели, как не было дождя. Деревья поникли, и свернутый в трубку лист не шелохнул. Солнце садилось в какую-то багровую пыль, а всходило без росы, без ветра, по утрам не было бодрой свежести, и зной начинался тотчас же, едва только меркла утренняя краснота. Не ярились и молчали перепела. Поля горели, овсы взошли, но розовые, не успевшие позеленеть усики спалило жаром. Мужики жадно лили в раскаленные глотки воду и ожидали, что рожь завянет, а просо не стали попусту и сеять.
Говорили, что засуха будет, как в Поволжье. Все были сумрачны и свирепы, хотя никто ни с кем не бранился, а наоборот, стали необычайно уступчивы.