– Нет, Коленька, малыш, это – не звезды. Это большие тропические птицы, может – фламинго, а может – утки-великаны из экваториальной Африки. Они прилетели к нам на лето, а в начале осени улетят обратно домой.
– А почему они светятся?! Они – жар-птицы?!
– Все тропические птицы по ночам светятся, малыш! – перепутал птиц с глубоководными рыбами невежественный в биологии дедушка, – Видишь, они, кажется, роняют перья! – воскликнул бывший геолог, заметив, как от стрэнгов вниз просыпалось что-то вроде песка, охваченного холодным бирюзовым огнем.
– Пойдем их поищем! – с энтузиазмом предложил пятилетний Коля, – и с готовностью вложил свою маленькую ручку в широкую заскорузлую ладонь деда.
– Поищем лучше их днём, малыш. Сейчас в темноте мы ничего не найдем – хорошо? – он заглянул внуку в глаза и ласково улыбнулся. – А сейчас пойдем, наверное, спать – время позднее, а вставать завтра вытаскивать сеть надо очень рано, – разговаривая с мальчиком, дедушка продолжал провожать внимательным взглядом полёт бесконечно чужих и навсегда потерянных душ – до тех пор, пока они, сверкнув на прощанье расплавленными бирюзовыми каплями, не растворились в ночи.
– Я войду первым! – распорядился генерал, – Если поймешь, что я остался жив, то сразу зайдешь вслед за мной. А теперь – отойди! – он легонько оттолкнул меня в сторону, быстро проверил – снят ли пистолет с предохранителя, молниеносным ударом ноги распахнул дверь, и, увидев сидевших вокруг стола под малиновым абажуром нескольких людей, буквально впрыгнул в комнату, оттолкнувшись от пола обеими ногами, и выстрелив в потолок, крикнул:
– Всем руки – в гору, мордами – на стол!!
Но собравшиеся за празднично накрытым столом неподвижные люди никак не отреагировали на нетерпеливое требование генерала, никто из них не подумал изменить позу или хотя бы ради элементарной вежливости, просто – шелохнуться. Сергей Семенович удивленно и, вместе с тем – облегчённо, свистнул. Я шагнул из полутёмных сеней в ярко освещённую комнату и остановился, поражённый увиденным.
Во-первых, я сразу же узнал её – роковую истребительницу моего счастья, главную виновницу гибели Антонины Кирилловны – бельмастую, толстую, громадную цыганку Шиту. Узнал я и её грубияна-мужа. Они, как и остальные, незнакомые мне цыгане, держали поднятыми в воздух руками стаканы с водкой и вилки, на зубчиках которых дымились куски золотисто-лилового жареного мяса, капавшего фиолетовым жиром на клеёнку, покрывавшую стол.
Они были ненормально неподвижны и сверкали не хуже новогодних ёлочных игрушек, но поначалу я подумал – так они лоснятся от пота, вызванного водкой и горячим мясом. Мною овладел приступ безрассудного бешенства – я бросился вперед к толстой безобразной цыганке и, совсем уж не владея распоясавшимися эмоциями, пнул её правой толчковой ногой по двойному подбородку, залитому то ли жиром, то ли потом.
– Валька, стой!! – запоздало крикнул генерал, и его отчаянный крик слился с тонким стеклянным звоном: голова цыганки разлетелась, как новогодний ёлочный шар – тысячами сверкающих осколков. Сила отдачи была такова, что нога моя взлетела почти под самый потолок, по инерции потянув за собой всё туловище. Я почувствовал острую боль в пояснице, не удержал равновесия и грохнулся на деревянный пол, изумлённо глядя на обезглавленное тело Шиты, не изменившее позы и продолжавшее столь же крепко сжимать поднятой рукой стакан с водкой.
– Возьми себя в руки! – сухо и отрывисто прозвучал короткий приказ. – Разве ты не видишь, что твои цыгане просто-напросто – остекленели!! С их рибонуклеиноврыми кислотами произошла какая-то кардинальная мутация на молекулярном уровне! – Панцырев неожиданно умолк и громко сглотнул слюну.
Громкий звук сглатывания насторожил меня, я быстренько вскочил на ноги и, внимательно посмотрев на большую глубокую сковородку, где тихо шкворчала золотисто-лиловая мясная поджарка, сразу почувствовал неодолимое желание сесть рядом со стеклянными цыганами, схватить вилку, поскорее вонзить ее в кусок поаппетитнее и с жадностью приняться пережёвывать сочное ароматное мясо, с наслаждением ощущая, как горячий золотисто-лиловый сок будет стекать по стенкам пищевода эликсиром бодрости, здоровья и вечной молодости. Пропала куда-то злость на бельмастую цыганку Шиту, на буролицого грубияна и бандита Вишана, исчезла без следа горечь и боль по поводу безвременной кончины Антонины Кирилловны, мгновенно испарилось ни на секунду не отпускавшее меня весь день острое мучительное беспокойство о Раде и скорбь о трагически погибшем тесте. Богатейшая гамма переполнявших меня глубоких эмоций упорхнула прочь, решительно и бесповоротно, и я превратился в голодное безмозглое животное, алчущее поскорее залезть прямо мордой в сковородку, наполненную кусками золотисто-лиловой отравы.
