Все-таки я решил, что он был пьян и внимательно взглянул на него, раздумывая, чтобы ему ответить такое особенное, как…
…Ну, собственно, сначала вновь полностью выступила из облаков полная мертвенно-зелёная луна и осветила мир холодным равнодушным светом. Я и пьяный сторож невольно вздрогнули при столь внезапно включившемся освещении и вздрогнули, как выяснилось спустя секунду, совсем не напрасно.
Сначала мы услышали звук, ранее ни мною, ни сторожем, несомненно, никогда неслыханным. Он усиливался каждое мгновение, вызывая ассоциации с чудовищным штормом, надвигавшимся на уютный ласковый пляж, усеянный беззаботными нудистами. И я, и стремительно трезвеющий сторож, не отрываясь, смотрели на темные квадраты больничных окон. Я пытался точно определить: какое окно на пятом этаже принадлежит палате Рады? И неужели с ним произойдет то же самое, что и с остальными сто тридцатью четырьмя окнами больничного фасада, повернутого к нашим лицам. Я знал, я был уверен заранее в невероятной сути катастрофы, надвигавшейся со сверхзвуковой скоростью.
Стекла больничных окон – они мелко-мелко вибрировали, и мои барабанные перепонки каким-то непостижимым образом улавливали их вибрацию на таком большом расстоянии, посылая, в свою очередь, головному мозгу сигналы опасности. И, показалось еще мне, будто где-то в ночи прямо среди облаков родился крик, обещавший быть удивительно неприятным и продолжительным, а главной его интонацией обязательно окажется злобное победное торжество!..
…Все сто тридцать пять стекол вылетели наружу с поразившей меня и сторожа синхронностью и самой настоящей дьявольской слаженностью. Хрустальный перезвон миллионов мельчайших осколков, радостно сверкнувших под луной, наподобие множества горных водопадов, не смог заглушить нарастающий в ночи злобный торжествующий вой. Источник воя, как мне казалось, располагался где-то на востоке. Но вой служил всего лишь звуковым аккомпанементом тому действу, какое развернулось сейчас перед моими глазами…
Вслед за сверкающим шорохом стеклянных каскадов, из всех ста тридцати пяти темных оконных проемов с первого по девятый этаж, наружу выпорхнуло огромное количество белых тряпок различных размеров, и тряпки эти радостно и энергично принялись извиваться, кувыркаться и плясать в волнах мощного прибоя лунного света.
– А-а-а-ах-х-ага!!! – с болезненным надрывом в голосе, сорвавшемся куда-то в преисподнюю нечленоразделья, прокудахтал неразборчиво сторож и присел на корточки: нижняя челюсть у него отвисла, глаза выпучились и обессмыслились. И самое плохое, что он не успел снять штаны.
– Да ты, что, друг?! – посочувствовал я ему, – никогда не видел летающего постельного белья?
Сторож, ничего не отвечая мне, уже вовсе как-то почти по звериному – сильно пригибаясь, руками придерживаясь асфальта, неровными скачками бросился к своей будке, оставив меня в одиночестве любоваться стаей больничного постельного белья, вовсю резвившегося под холодным светом луны.
Загадочный жуткий вой, доносившийся откуда-то с востока, сделался едва различимым среди шорохов, опустившейся на Землю колдовской ночи – его заглушил шум, поднятый в воздухе вылетевшим из больницы бельем. Мне даже почудилось, что белье курлыкало наподобие журавлей, только значительно глуше и почти без каких-либо интонаций (красота и печаль, так характерные для журавлиных голосов, отсутствовали напрочь). О пациентах и, в частности, о Раде, я старался вовсе не думать: страшно мне было хоть что-либо о них подумать, и воображение мое относительно возможных сцен, разыгравшихся внутри больницы, полностью оцепенело.
Стараясь больше не замечать хаотически метавшееся в зелёном лунном свете белье, я сел за руль «джипа» и со скоростью восемьдесят километров в час, за несколько секунд преодолел широкий заасфальтированный промежуток между автостоянкой и стеклянной стеной больничного вестибюля. Резкий скрип тормозов моего автомобиля прозвучал тоскливым стоном человека, умиравшего в полном одиночестве.
Вестибюль освещался слабым голубоватым светом ночных ламп. Я ясно различал четко очерченные темные контуры четырехгранных колонн, несущих на себе тяжесть второго этажа, разлапистые финиковые пальмы в кадках, мраморную лестницу, по которой пациенты поднимались навстречу последнему бою с заживо пожиравшими их болезнями… На лестнице кто-то стоял – не человек, людей я вообще не заметил в пустынном вестибюле. Повинуясь могучему инстинкту самосохранения, я разглядывал внутренности вестибюля, не покидая «джипа». И, черт возьми, на ступенях лестницы кто-то стоял, слегка покачиваясь: темный, высокий, широкий и по большому счету, не имевший какой-либо определенной конфигурации.
