Смотрел я на загадочный объект долго. Прежде чем догадался – кто именно, а вернее – что, стояло на лестнице, перекрывая выход на верхние этажи больницы. Нельзя сказать, чтобы я сильно удивился, по всей видимости, в эту ночь я достиг полного предела в нездоровой способности чему-либо удивляться – на больничной лестнице, покачиваясь из стороны в сторону, словно гигантская кобра перед решающим броском, стояла ковровая дорожка, по которой еще сегодня днем я несколько раз поднимался и опускался, вместе с сотнями других людей.
И вот старая, во многих местах истертая, темно-красная ковровая дорожка противоестественным способом ожила, сразу же превратившись в чудовище, внушающее отвращение и ужас, прежде всего вопиющей алогичностью самого факта своего существования. И, тем не менее, иного выхода у меня не имелось, кроме как попытаться проскользнуть вверх по лестнице мимо ожившей ковролиновой дорожки или попытаться вступить с ней в бой. Я решительно передернул затвор «ПМа», не представляя, однако – какое воздействие могли оказать пистолетные пули на моего потенциального противника, открыл дверцу «джипа» и выпрыгнул на асфальт больничного двора.
Почувствовал я себя сразу неуютно со всех сторон: сверху, где-то на высоте двадцати-тридцати метров продолжало кружить хороводы бешеное белье, намерения его мне были совсем неясны; справа и слева, отовсюду – из различных и многочисленных уголков ночи, продолжавшей тоскливое и вместе с тем, торжествующее пение, рождавшееся где-то на востоке. Решив не задерживаться во дворе, я быстрее прошел к тяжелым, стеклянным дверям, толкнул их «от себя» и оказался в тихом теплом вестибюле, залитым неярким синим светом ночных ламп.
Не знаю – были ли у той мерзкой твари, столбом ставшей на ступеньках лестницы, органы зрения, обаяния или какие-то еще чувствительные сенсоры, позволявшие замечать изменения в непосредственно окружавшей её воздушной среде, но я сразу понял, что она меня мгновенно заметила и немедленно напряглась. Краями глаз я покосился по сторонам, чтобы удостовериться: не прячутся ли в вестибюле еще какие-нибудь агрессивные тряпки, но нет – больше никто не висел под потолком, не извивался по полу между колоннами, не прятался по темным углам, лишь неподвижно замерли в кадках пальмы и сикоморы. От них заметно распространялся по вестибюлю свежий запах хорошо очищенного кислорода. А вот взбесившаяся ковролиновая дорожка, загораживавшая мне проход наверх, явственно испускала резкий гнилостный запах какого-то совсем незнакомого мне, по-особенному неприятного, оттенка.
Я сделал шаг вперед, не спуская глаз с ковролиновго стража лестницы. На мой всего лишь один-единственный шаг проклятая дорожка немедленно и очень бурно среагировала, вытянувшись в высоту сразу на целый метр! То есть легко и без усилий перевела целый метр своего тела, (хоть и язык не поворачивается употреблять это слов по отношению к ковровой дорожке, но иначе не скажешь) лежавшего на ступеньках в горизонтальном положении в положение вертикальное. Волна отвратительно смотревшейся дрожжи пробежала по всей длине дорожки, щедро стряхивая с нее клубы пыли, роившейся под светом синих ламп подобно мелкой надоедливой болотной мошкаре. В следующий миг произошло то, чего я подсознательно ожидал и боялся, но во что упрямо не желал верить. Ковролиновая дорожка, свернувшись тугой пружиной, совершила молниеносный выпад-прыжок в мою сторону.
Я успел выпустить две пули, что, вероятно, и спасло мне жизнь. Даже я, кажется, услышал сочное жадное чмоканье, с каким обе пули впились в огромное выгнувшееся зловещей дугой тело ковролинового питона, бросившегося на меня с определенной целью – целью убить. Попавшие в чудовище пистолетные пули, заставили его невольно изменить траекторию полета, и оно задело меня лишь краешком по правой части головы. Но и этого мимолетного касания оказалось вполне достаточно – я отлетел метра на три, на секунду-другую потеряв сознание, и пребольно ударившись затылком о кафельный пол. Пистолет во время падения вылетел из руки и со звоном покатился по кафелю.
Громко чертыхаясь и проклиная всё и вся, я медленно сел на полу и отчаянно затряс головой, раскалывавшейся от страшной боли, пытаясь разогнать ослепительные белые звездочки, плясавшие перед глазами в бешеном танце и из-за которых я никак не мог разглядеть, что творится теперь в вестибюле. Я представил, как раненая мною тварь, прилагая максимум усилий, ползет по полу ко мне, чтобы схватить и задушить железной хваткой, и, не выдержав, закричал:
– Помогите, народ!!!
Не получилось даже эха, вопль мой прозвучал затравленно и жалко, и никто не ответил мне. Белые звездочки мало-помалу разлетелись обратно в мир неожиданных головных болей и сотрясений мозга – я получил возможность ясно видеть, что творится вокруг меня, хотя лицо и продолжало кривиться от боли, и упрямо не проходило онеменение правой его половины.
