— И эта ненависть питала его. Пока я не приму себя, он будет жить. И однажды заменит меня.
Его ноги исчезают во тьме двойника. Я бьюсь в истерике, но повлиять на ход событий не могу.
— Но я этого не приму, — сказал Кит, — Не допущу.
Если бы двойник мог говорить, он бы хохотал.
— Но виноват не я. А он. И он — сволочь.
Неправильный ответ, Кит.
— Думаешь, я скажу, что теперь я возненавижу его? Нет. Поступлю как Вечность.
А вот теперь правильно. Тень теряется. Нет больше силы, питающей его.
— В последнее время он перестал рисовать рисунки. зато собрал старые и сжёг их. Я был единственным свидетелем его победы. Он не знает, но я очень обрадовался за него. И в то же время позавидовал, что я так не могу. А теперь, как оказалось, могу.
Черные глаза светились радостью.
— Я знаю, что ты смотришь, Ворожея. Смотри, лицезрей — я сильнее!
Тень злится. У неё ещё остались силы.
— Нет, — качает головой Кит, — Я не скверный, не мерзкий, не плохой. Я достоен жить, а вот ты нет.
Тень слабеет, Кит напрягается. Последний бой, в конце которого только один вернется обратно.
— Я больше не ненавижу себя и не ненавижу его. Я не слабее Вечности и тем более не слабее тебя.
Они схватились в последней дуэли. Кит оттеснял двойника далеко, в темный уголок. Нанес последний удар, и тень разбилась, растеклась и растворилась, оставив после себя облако праха.
— И правда, — сказала я, — Дело не в пожаре.
Кит обнял меня и сжал крепко-крепко.
— Не терпится дождаться утра, — сказал он, — Я посмотрю наконец в зеркало.
— Приятно почувствовать себя музой, — сказала я, — Хотя я ничего не сделала, только ткнула мордой в тень.
— Звучит знакомо, — отозвался Кит.
Он скорчил обиженную мину.
— Так нечестно. Это я должен тебя спасать!
— Разобьёшь за меня своё сердце?
— Нет, по посуду могу, — ухмыльнулся Кит.
Скоро Вечность ушел. Тихо, по-английски, забрав с собой сияние звёзд. Несуществующий двинулся вслед за ним, и под руку вел Февраль, которая была уже не безмолвной тенью и воплощенным желанием, а живой девочкой из плоти и крови.
Воспоминания стерлись, как записи карандашом под ластиком. Сначала я забыла их лица, потом голоса, потом имена. Несколько дней меня преследовало чувство, будто я что-то забыла.
По мере исчезновения зеркального отражения Отступницы мне становилось хуже. По утрам она не могла вспомнить своё имя и не узнавала себя в зеркале. А один раз я не увидела лица в её отражении. и тогда поняла, что дело плохо.
— Где я? — спрашивала она, — Что за страшная женщина надо мной нависает? Когда закончится этот страшный сон…
— кто ты? — спрашивала я.
— Я пять тысяч лет прожила, — говорила она, — Я уже стара и дряхла. Быть может, я и родилась такой? Потому что ни детство, ни молодость я не помню. А помню только тягучую и зябкую старость.
Это было странно, потому что выглядела она ребенком.
— Тебе 15 лет, — говорила я, — Посмотри на себя.
Поднесла зеркало, но она вскрикнула, не узнав лица.
— Кто это? — кричала она, — Нет, это не я! Мы даже не похожи! Это не я!
И потому её утащили в Клетку и долго говорили с её безутешными родителями. Мы с Буревестник прилипли ухом к двери, но всё, что мы поняли, это то, что шанс спасти её 50 на 50. А потом у Буревестник случился приступ, и она держала меня за шкирку, рассказывая сказку про утопающий корабль. Раз за разом он переживает свою смерть, и раз за разом память членов экипажа отшибает, а пассажиры вообще ничего не замечают.
— Смешно, — хрипела она, — Они жрут, пьют, веселятся, а корабль идет ко дну и раскалывается на части. Ну смешно же, правда? почему не смеёшься?
А меня трясло и прошибало холодным потом. Я склонялась близко-близко к её лицу и гадала, когда же это всё закончится.
С Буревестник было страшно, а без неё ещё хуже. Я глотала таблетки и растягивала губы в улыбке до ушей, уверяя Ласку, что со мной всё в порядке. Она недоверчиво качала головой.
— Как в порядке? — вопрошала она, — Весь твой вид кричит о том, что тебе нужна помощь.
Побег мне нужен! Мне уйти надо, как ты не понимаешь! Почему ты не видишь, что за тьму я распространяю?!
Когда уходила Кошка, мне хотелось вцепиться в неё и зарычать, чтобы она никуда не уходила. Но я знала, что здесь ей не место. она свободна, и держать её здесь будет кощунством. Не каждому выпадает такой шанс. Посему я, скрепя сердце, отпустила её. Она ушла, её ломкие волосы цвета соломы болтались из стороны в сторону, джинсы и свитер тряпьем висели на ней. Я мысленно махала её белым платочком, как Алиса Рыцарю.
Шла по коридору, не решаясь зайти в пустующую палату. я знаю, что там: холодное помещение, убранное постельное белье на всех кроватях, кроме одной и старые рисунки, как издевательское напоминание о былых днях. Не хотела идти в зал, поскольку там стоял молчащий проигрыватель. А может, кто-то включил на нём старые романсы. Зои такое не любит.
По коридору разливалась песня бархатистым голосом.
Меня разрывает на свет и тень,
На воздух и магму,
На бодрость и лень.
Я метаюсь с севера на юг,
Под воду и к облакам,
В леса и на луг.
Пять ушли, один остался, я о тебе говорю,
Эй, ты! Там, в пустоте,
Я тебе эту песню пою.
