Голоса из толпы звучат громче, чем в прошлый раз. Я замечаю раздосадованные лица семьи Бодо и Владыки.
— Какой занятный спектакль! — возглашает отпрыск Бодо. — Кто вам верить будет?
— Мы примем нужные меры, — решает мать. Дочь вопросительно смотрит на неё, а затем невинно хмурит брови.
— Грэм…
Он стоически смотрит на того, кого раньше любил: она обратилась к нему за помощью. Алисия резко отворачивается, как от пощёчины: мучительное осознание беспомощности. В глазах мужчины мелькает малозаметное злорадство.
— Мы хотим наблюдать процесс выговора, — предъявляет Коши.
— Этому не бывать, — возражает Владыка. — Мы не можем публично наказать влиятельную личность.
— Откуда нам знать, что она получит по заслугам?
— Она отсидит за решёткой семь дней, — тихо объявляет Флавиан, не обращая внимания на взбешенных подданных. Муж придерживает отчаявшуюся жену, поглаживая её по спине. — Потом проверишь. Хоть каждый день навещай.
— Тебе потом это обернётся, — угрожает мне Алисия.
Двое посыльных хватают её за предплечья, но она вырывается. За ней из тренировочной уходит вся верхушка сферы.
— Ты вернула долг — теперь мы в расчёте, — обращается учитель к Яфе.
— Этого недостаточно, чтобы расплатиться с тобой. Я не горю желанием выполнять мелочные поручения, испытывая незавершённость, и предлагаю постоянное сотрудничество.
— Это возможно.
Яфа оголяет зубы, и её веки целиком накрывают глазное яблоко.
— Я не буду благодарить, — полушёпотом заявляю Зейну. — Ты этого не заслуживаешь.
— Я пытался искупить вину.
— Впредь не мельтеши передо мной, иначе лишишься своей бесскелетной пятой конечности.
— Идём, Милдред, — говорит Грэм, явственно услышав моё жестокое предупреждение.
Мы переносимся в неизвестное мне место, далекое от замка. Небо источает жаром, и я интуитивно дую себе на лицо, выпятив нижнюю губу. Кругом подсохшие деревья, только несколько жёлтых листьев на тонких ветвях колышутся под дуновение слабого ветра, большинству всё-таки удаётся приземлиться на высушенную почву, некоторым судьба уготовила воздушное приключение.
Поодаль виднеется чёрная ротонда. Когда мы входим внутрь, я обнаруживаю её просторность: сюда вместились бы половина друзей Яфы. Полукруг ротонды занимает потускневшая каштаново-коричневая лавка.
Грэм не сказал мне, зачем мы здесь. Взгляд покровителя говорит, что это место доставляет ему дискомфорт. Возможно когда-то, в моменты одиночества, он обращался к живым деревьям, находил утешение в забытой всеми глуши и одном единственном месте здесь, где можно спокойно усесться.
Коши медленно поворачивается вокруг своей оси, с поднятой головой осматривая ротонду.
— Здесь хорошо, — произношу я.
— У тебя, должно быть, много вопросов, — он опускается на скамью, жестом приглашая меня сесть. Я соблюдаю, наверное, желанную Грэмом дистанцию, усаживаюсь с краю, расслабляю ноги, сбавляя онемение стоп.
— Разве я могу? Ворошить болезненное прошлое…
— Моё прошлое меня не задевает, — категорично говорит он. — Спрашивай всё, что хочешь услышать.
— Вы сами говорили, что мне не позволено соваться не в своё дело. Предаёте свои же слова?
— Моя личная жизнь по случайности разделилась с тобой. Тебе нужно знать суть действий Алисии.
— Зейн. Почему он такой ужасный?.. И как он может…
— Его девушка погибла, — со вздохом вклинивается Коши. — Сара. Её принесли в тренировочный зал. Ты её видела.
Я ненароком вспоминаю мертвенную красоту покровительницы.
— Отношения у них были ядовитые. Зейн всегда был дьяволом, но после того, как Сара ушла, всё кардинально изменилось: стало не над кем измываться. Таких, как она, выносящих его безумство, не нашлось.
— Он сказал, что вы лучшие друзья.
— Ранее он помогал мне, пока не предал.
— Если он изменник, как вы уговорили его на благой поступок?
— Я назначил ему жестокое наказание. Он испугался, когда узнал его детальное содержание, спас собственную шкуру и бросил друга детства — Алисию.
— Я не буду с ним вежливой. Он заслуживает зверств.
— Разумеется. Ты получишь его, когда придёт час.
— Грэм, думаете, я стану покровителем? — невзначай задаю вопрос, мучающий меня каждую секунду в сутках.
Он переводит глаза с огненного неба на меня, несколько секунд их не отрывает, а затем кивает.
— Я буду стараться, — громко возглашаю я.
— Через пару дней начнём тренировку. А пока изучай историю.
— Читать легче, чем видеть кровь, убийство. Я прочувствовала каждое событие, поставила себя на место Касьяна и Алойза.
— И в чьей шкуре лучше?
— В шкуре убийцы, а не сумасшедшего предателя. Но, по крайней мере, этот преступник позднее совершил поступки во благо, а Алойза интересовали слава и деньги.
— Алойз и Касьян отражают нынешнее общество. Те, кто делает дела во благо, способен на подобный ужас. И лишь бы «во благо». Убить душегуба, вора, насильника, живодёра…
— Мир никогда не поменяется. Люди ни за что не предадут своих тараканов, — я хмыкаю.
— Поэтому мы никого не жалеем. Милдред, когда мы сокрушаем фаугов, позволяем природным явлениям произойти. Умирает невинный народ, младенцы, великие умы с грандиозными идеями, и нам ежедневно приходится допускать такой исход.