— После них тут стоит вонь. Только не говори мистеру Карр–Брауну, а то он опять скажет, что это я забыл запереть дверь.
— А кто еще мог это сделать?
— Призрак Солдата.
Я с недоумением посмотрела на Таттона.
— Кто?
— Призрак Солдата раньше был летчиком. Его самолет разбился на холмах. — Мальчик рукой показал направление. — Когда его нашли, то, что осталось, поместилось в ведро. И теперь он бродит по Тамане, выискивая свой самолет и пассажиров.
— Ты его видел? — спросила я.
Таттон понизил голос:
— Я — нет, но Седар однажды ночью видела его во дворе. Он бродил вокруг дома, в голубой форме, ботинках и белой пилотке.
— А мистер Карр–Браун слышал про Призрак Солдата?
— Да, мисс. Только он говорит, что все это чепуха и суеверия.
Каждое утро по дороге домой Джозеф Карр–Браун наведывался в конюшню. В течение всего дня снизу, с дороги, до меня доносилось его посвистывание. Почему–то в его присутствии я терялась и от смущения становилась бестолковой. Как, например, в тот раз, через несколько дней после того, как я начала работать, когда он спросил: «Селия, тебе нравятся лошади?» — и я ответила: «Да, сэр».
— Какая твоя самая любимая?
— Диаманд, — почему–то вдруг сказала я.
— Но Диаманд же мул, а не лошадь!
— Разве они так уж сильно отличаются? — спросила я.
Голубые глаза сузились, как будто он не мог понять, говорю я серьезно или шучу.
— Ну, для начала, у них более крупная голова. Хвост короткий, наподобие коровьего. Глаза больше, а уши длиннее. Да и вообще, это совсем другие животные!
Несколько раз он ловил меня на том, что я использовала щетку вместо гребня.
— Ты ведешь рукой не в ту сторону, — сказал он. — Вычесывай по шерсти, а не против. — И он взял мою руку и провел по длинной лошадиной спине. — Видишь, как растут волосы. Нужно полагаться на чутье.
Таттон говорил, что, будучи человеком хорошим и добрым, мистер Карр–Браун тем не менее не выносит людей двух разновидностей: дураков и трусов. Обнаружив, что Таттон и Рут пытаются развести костер рядом с конюшней, он сорвал ветку с мангового дерева и отстегал их обоих. С тех пор мальчик его побаивался. Таттон рассказал также, что по меньшей мере трое из работников Таманы были пойманы на воровстве.
— И всех троих тут же уволили, несмотря на то что мистер Карр–Браун знал их еще детьми. Одному из них было уже за пятьдесят. Он всю жизнь прожил в Тамане и не знал ничего другого. И мистер Карр–Браун вышвырнул его вон, как бродячую собаку. Как бедняга ни умолял, ему не разрешили вернуться. Если уж мистер Карр–Браун что решит, так все.
Закончив работу, мы с Таттоном вместе шли домой. Я останавливалась у большого дома и заглядывала в кухню, где Долли в это время обычно готовила мистеру и миссис Карр–Браун на ланч что–нибудь горячее. Еда должна была стоять на столе ровно в двенадцать тридцать. Седар накрывала на стол. Если оставалось что–то лишнее, кусок мяса, или пирог, или батон, Долли передавала сверток для тети Сулы, и мы съедали это на ланч. Долли говорила:
— Кому все это есть, когда дети здесь уже больше не живут? Для кого я все это готовлю? Мадам все равно только клюет, как птичка.
Уходя, я непременно спрашивала, была ли уже сегодня почта.
— Нет, детка, для тебя ничего нет, — говорила Долли. — Зайди утром. Завтра тоже будет день.
И я ощущала одновременно и разочарование, и облегчение — отсутствие новостей все–таки лучше, чем плохие новости.
Время от времени, когда мистер Карр–Браун разрешал, я брала Мило и медленно ехала по полям к цитрусовым рощам. Был и другой путь — по настоящей дороге, вокруг леса, по ней, конечно, было легче ехать верхом. Холмы, покрытые вьющимися растениями с плотными красными цветками и огромными папоротниками, были совсем рядом. Почему–то от всей этой красоты мне становилось грустно. Доехав до садов и осмотрев цитрусовые деревья, я поворачивала назад. Порой я чувствовала себя такой несчастной, что готова была скакать до Аримы и потом дальше до самого Порт–оф–Спейн.
Несмотря на то что на сердце у меня было тяжело, что–то в пейзажах Таманы — может быть, бескрайний простор — действовало на меня успокаивающе. Ничего не изменилось, но в то же время изменилось все.
Каждый день после обеда к нам заезжал Джозеф Карр–Браун. Вытянув длинные ноги, он усаживался на веранде. Тетя Сула заваривала чай и подавала к нему что–нибудь сладкое: песочное печенье, кекс, бисквит. Мистер Карр–Браун не может пройти мимо сладкого, говорила она. Они сидели и разговаривали легко и непринужденно, как давние друзья. Иногда тетя Сула вынимала колоду карт, и мы втроем играли в простую игру под названием «сердечки».
— Поверни руку, — говорил Джозеф Карр–Браун. — Я не хочу видеть твои карты.
И я прижимала свои карты почти к самому лицу, но потом забывалась, и какая–нибудь карта обязательно выпадала.
— И почему эта девочка хочет показать мне все, что у нее есть, — говорил он, и мы с тетей Сулой дружно смеялись. Иногда, когда он отпускал особенно удачную шутку, тетя Сула хохотала до слез.
