— Иногда бывает очень полезно отвлечься, — сказала она. — Завтра опять пойдешь?
К концу первой недели я уже самостоятельно выводила лошадей. Таттон удивлялся моим успехам. Он говорил: ты так легко с ними ладишь, это, должно быть, у тебя в крови. Когда я сказала ему, что сомневаюсь, он ответил: «Значит, твоя мать ездила на лошади, когда была беременной». Но, по правде говоря, я не была уверена, что люблю лошадей. Мне нравился Мило, потому что он был меньше других; кроме того, у него был более мягкий характер. Но две другие лошади казались мне огромными и недружелюбными. Их темные глаза постоянно следили за мной, и мне казалось, что они все понимают. Когда я не могла с ними справиться из-за того, что они начинали брыкаться, мотать головами из стороны в сторону, упирались и не хотели двигаться, я звала Таттона, и он тут же приходил на помощь. Лошадям всегда хотелось выбраться из конюшни наружу. Сифер и Какао были самыми нетерпеливыми; я побаивалась, что они вырвутся и ускачут куда-ни-будь в поля, но пока что этого не случалось. Они терпеливо стояли на солнышке и ждали, пока мы отведем их в тенистое место и привяжем к деревьям. Подняв ворота, мы отвязывали их и отпускали. Некоторое время они стояли, выжидая, особенно Диаманд, мул, который всегда напоминал мне уставшего старика. Диаманд, сказал Таттон, опекал Какао, когда она была еще жеребенком.
— Пока они маленькие, им нужны друзья, — объяснил Таттон. — Совсем как дети.
Вдвоем мы подметали всю конюшню. Часто там бывало очень жарко и влажно, особенно когда шел дождь и через дырки в потолке тонкими струйками просачивалась вода. Тогда Таттон брал швабру и вытирал лужи. Иногда вдруг появлялся сильный неприятный запах. Таттон говорил, что это из-за собак: если дверь конюшни оставляли открытой, они забегали внутрь и спали в проходе.
— После них тут стоит вонь. Только не говори мистеру Карр-Брауну, а то он опять скажет, что это я забыл запереть дверь.
— А кто еще мог это сделать?
— Призрак Солдата.
Я с недоумением посмотрела на Таттона.
— Кто?
— Призрак Солдата раньше был летчиком. Его самолет разбился на холмах. — Мальчик рукой показал направление. — Когда его нашли, то, что осталось, поместилось в ведро. И теперь он бродит по Тамане, выискивая свой самолет и пассажиров.
— Ты его видел? — спросила я.
Таттон понизил голос:
— Я — нет, но Седар однажды ночью видела его во дворе. Он бродил вокруг дома, в голубой форме, ботинках и белой пилотке.
— А мистер Карр-Браун слышал про Призрак Солдата?
— Да, мисс. Только он говорит, что все это чепуха и суеверия.
Каждое утро по дороге домой Джозеф Карр-Браун наведывался в конюшню. В течение всего дня снизу, с дороги, до меня доносилось его посвистывание. Почему-то в его присутствии я терялась и от смущения становилась бестолковой. Как, например, в тот раз, через несколько дней после того, как я начала работать, когда он спросил: «Селия, тебе нравятся лошади?» — и я ответила: «Да, сэр».
— Какая твоя самая любимая?
— Диаманд, — почему-то вдруг сказала я.
— Но Диаманд же мул, а не лошадь!
— Разве они так уж сильно отличаются? — спросила я.
Голубые глаза сузились, как будто он не мог понять, говорю я серьезно или шучу.
— Ну, для начала, у них более крупная голова. Хвост короткий, наподобие коровьего. Глаза больше, а уши длиннее. Да и вообще, это совсем другие животные!
Несколько раз он ловил меня на том, что я использовала щетку вместо гребня.
— Ты ведешь рукой не в ту сторону, — сказал он. — Вычесывай по шерсти, а не против. — И он взял мою руку и провел по длинной лошадиной спине. — Видишь, как растут волосы. Нужно полагаться на чутье.
Таттон говорил, что, будучи человеком хорошим и добрым, мистер Карр-Браун тем не менее не выносит людей двух разновидностей: дураков и трусов. Обнаружив, что Таттон и Рут пытаются развести костер рядом с конюшней, он сорвал ветку с мангового дерева и отстегал их обоих. С тех пор мальчик его побаивался. Таттон рассказал также, что по меньшей мере трое из работников Таманы были пойманы на воровстве.
— И всех троих тут же уволили, несмотря на то что мистер Карр-Браун знал их еще детьми. Одному из них было уже за пятьдесят. Он всю жизнь прожил в Тамане и не знал ничего другого. И мистер Карр-Браун вышвырнул его вон, как бродячую собаку. Как бедняга ни умолял, ему не разрешили вернуться. Если уж мистер Карр-Браун что решит, так все.
Закончив работу, мы с Таттоном вместе шли домой. Я останавливалась у большого дома и заглядывала в кухню, где Долли в это время обычно готовила мистеру и миссис Карр-Браун на ланч что-нибудь горячее. Еда должна была стоять на столе ровно в двенадцать тридцать. Седар накрывала на стол. Если оставалось что-то лишнее, кусок мяса, или пирог, или батон, Долли передавала сверток для тети Сулы, и мы съедали это на ланч. Долли говорила:
— Кому все это есть, когда дети здесь уже больше не живут? Для кого я все это готовлю? Мадам все равно только клюет, как птичка.
Уходя, я непременно спрашивала, была ли уже сегодня почта.
— Нет, детка, для тебя ничего нет, — говорила Долли. — Зайди утром. Завтра тоже будет день.
