В 1980 году Емельянов был арестован по обвинению в убийстве жены Тамары. Емельянов расчленил ее тело, а затем попросил своего приятеля Бакирова помочь ему сжечь огромный мешок, содержавший, как он объяснил, сионистскую литературу. Избавиться от трупа оказалось труднее, чем предполагал Емельянов: уже на следующий день останки были обнаружены и Емельянова арестовали. В сентябре 1980 года дело поступило на слушание в московский суд. На процессе Емельянов пытался доказать, что жену убили сионисты, но даже его адвокат не принял этой версии. Мать Тамары, простая женщина, спрашивала: «Почему сионисты убили ее, а не его?» В ходе слушания дело не прояснилось, главного свидетеля Бакирова найти не удалось. Позднее стало известно, что он был сотрудником КГБ.
У Емельянова оказались могущественные покровители. Хотя прокурор требовал приговора по статье об убийстве при отягчающих обстоятельствах, суд вынес определение о помещении Емельянова в психиатрическую больницу — знаменитый институт им. Сербского. Через несколько лет он оказался на свободе, причем как это произошло, не знали ни в институте, ни в Министерстве здравоохранения[323].
Почти сразу же после своего освобождения в 1987 году Емельянов присоединился к «Памяти» и стал ведущим оратором на ее собраниях. Однако ветераны объединения, в том числе Васильев, отвергли претензии Емельянова на руководство, а его языческие идеи пришли в противоречие с новой ориентацией «Памяти» — на православие. Емельянов оказался слишком крайним даже для неоязычников, в 1990 году его исключили и из их группировки.
В 1991 году емельяновская группа «Памяти» насчитывала несколько десятков членов, они создали в Москве военно-спортивный клуб, но активности проявляли мало. Несколько лет в помощниках Емельянова ходил А. Добровольский. Он начал свою политическую карьеру в группе диссидентов-демократов Галанскова и Гинзбурга и, как стало ясно на суде по делу группы, был агентом КГБ — либо с самого начала, либо согласился на сотрудничество уже в тюрьме. Показания Добровольского помогли отправить его товарищей в тюрьму на длительные сроки. После освобождения Добровольский перешел к крайне правым и написал несколько статей — «Жертвы темных сил», «Алхимия духа», «Арома-йога», — получивших широкое хождение в самиздате[324].
Некоторые обозреватели крайней правой полагают, что ВАСАМФ, строго говоря, не был русским движением, ибо он боролся за освобождение всего человечества от «еврейского ярма» и в его программе арабам (особенно ООП) уделялось больше внимания, чем русским. Не исключено, что ВАСАМФ, да и другие группы, могли формироваться с учетом зарубежных политических интересов и подпитываться зарубежными финансами.
Очень трудно говорить о «Памяти» как о едином целом — отчасти по причине множества расколов, но главное в другом: «Память» стремится быть движением, а не политической партией со своей особой, детально разработанной программой. Васильев однажды писал, что народное движение не должно иметь политической программы, ибо духовное возрождение по самому своему характеру не политический процесс[325]. Он мог бы добавить, что конкретная социально-политическая платформа непременно снижает привлекательность такого движения для масс. Яростных нападок на евреев и масонов было достаточно, чтобы обеспечить «Памяти» специфику и приток сторонников. К этому можно добавить озабоченность «Памяти» экологическими проблемами — в объединении нет человека, который не выступал бы за чистый воздух и чистую воду, или, по крайней мере, не делал бы вид, что это его волнует. Вдобавок ко всему «Память» брала на вооружение имена выдающихся русских деятелей прошлого — от Александра Невского до Столыпина, выступала против «американизации» русской культуры и прочих «чуждых влияний». Но эта терминология была общей для всей русской правой.
Особенностью «Памяти» была ее оппозиция войне в Афганистане, которую она называла «преступной»[326]. Впрочем, в декабре 1987 года для этого не нужно было особой смелости — все знали, что война крайне непопулярна, что руководство страны отчаянно старается выбраться из афганской авантюры и окончание войны — лишь вопрос времени.
Нарочитая расплывчатость идеологии «Памяти» была заметна на всем пути объединения, начиная с его благосклонного отношения к советскому строю и коммунистической партии. Это нейтрализовало власти и обеспечивало поддержку хотя бы некоторых видных интеллигентов.
Когда известных писателей — Распутина, Проскурина, Белова — спрашивали об их отношении к «Памяти», те отвечали, что, хотя они не являются ее членами, не разделяют все ее взгляды и не одобряют все ее действия, они верят, что деятельность «Памяти» в целом положительна и ее не следует отвергать как фашистскую, чисто негативную силу, что бы ни говорили либералы[327].
