Есенин приветствовал революцию, однако позднее писал, что чувствует себя чужим в родной стране. Он покончил с собой, как спустя несколько лет Маяковский, и по сей день ходят легенды, что — так же, как и Маяковский, — он был убит или, по крайней мере, его подтолкнули к самоубийству[158]. Как и во многих других случаях, немалая вина приписывается здесь Троцкому, хотя Троцкий ценил талант Есенина и был одним из его доброжелателей среди вождей коммунистов. Подобно тому как большевики молились на рабочий класс, русская правая обожествляет крестьянство. Это единственный подлинный носитель и заступник «русской идеи». Все прочие классы — паразиты или, в лучшем случае, ненадежные союзники. В этом свете культ Есенина в лагере новой русской правой не вызывает удивления: именно таковы были идеи самого Есенина и его наставника Клюева, по преимуществу крестьянских авторов, когда в канун первой мировой войны они штурмом взяли литературный Петербург.
Насколько подлинным был этот style russe? Был ли он порожден деревенской жизнью? Нет, в нем отчетливо видна подделка под сельскую простоту. Как заметил впоследствии Ходасевич, один из величайших русских критиков, этот стиль родился не в березовой роще, а в charnbre separee[159] французского ресторана в Петербурге: «немножко православия, немножко сектантского самобичевания, немножко революции, немножко шовинизма…»[160]
Со стороны крайней правой делались попытки привлечь к своей идеологии и некоторых других великих поэтов XX века. Да, А. Блок писал о Куликовской битве, и в его стихах присутствуют мотивы славянофильства. Он верил в грядущий апокалипсис и по меньшей мере однажды написал, что «ненавидит буржуазию, дьявола и либералов». В том же духе он говорил о старом, умирающем мире западной цивилизации, что еще больше сближает его с «истинными патриотами». Однако, судя по фамилии, он не был чисто русским по происхождению, к тому же страдал от распространенной тогда «мировой скорби» и мизантропии («человек внушает мне отвращение, жизнь страшна»). Кроме того, он симпатизировал эсерам и в одной из своих поэм, публикуемой во всех советских антологиях, выразил симпатию революции.
Андрей Белый, другой ведущий поэт своего времени, писал о возрождении Христа в России, о «России, России, России — Мессии грядущего дня» и отвергал «бездушный материализм». Но при этом он был последователем Рудольфа Штейнера и теософии, которая для правых почти так же предосудительна, как масонские заговоры.
В итоге они остаются с некоторыми неплохими авторами вроде Волошина, Клюева и Хлебникова, которые, однако, не принадлежат к величайшим представителям русской литературы. Клюев (1887–1937), первый крестьянский поэт, несомненно, был националистом, равно как и Хлебников. Но если у первого слишком много эротизма, то у второго — слишком много модернизма, чтобы сделать их совершенно пригодными для патриотической индоктринации. Наиболее известный из оказавшихся в эмиграции писателей — Бунин — широко почитается на всех линиях политического спектра, но он «слишком холоден», он критически отзывался о русском крестьянстве и не любил Достоевского. Бальмонт и Сологуб при всех их достоинствах многие годы принадлежали к школе, называемой русским декадансом. Остаются Иван Шмелев и Игорь Северянин — авторы политически приемлемые, но не высшего класса.
Самое парадоксальное, что остаются также два советских писателя — Михаил Шолохов и Леонид Леонов. Однако Шолохов был прежде всего фигурой из истеблишмента, хотя некоторые его произведения долгое время не публиковались. Он более реалистично, чем многие его современники, описывал коллективизацию, но в конечном счете ее принял и одобрил. Его отношение к диссидентам, например Солженицыну, показывает, что либо ему не доставало характера и мужества, либо он полностью солидаризировался со всеми выходками политического руководства страны. Кроме того, «Тихий Дон» художественно настолько выше других произведений Шолохова, что его авторство оспаривалось, и споры не стихают по сей день.
Лучшие произведения Леонова написаны в 20-е годы, в бытность его «попутчиком» коммунистов, а позже он писал в полном согласии с партийной линией, и, хотя встречаются у него следы влияния Достоевского, леоновский патриотизм полностью соответствует официальной идеологии его времени.
