– Я знаю, – печально вздыхая, произносит Винтер. – Знать – моё проклятие. – Она поворачивается и смотрит мне в глаза: – Ты не виновата, Эллорен Гарднер. Это всего лишь ещё одна ужасная жестокость в длинной череде таких же отвратительных жестокостей. Ариэль была совсем маленькой, когда собственная мать отправила её в тюрьму в Валгарде, проклиная себя за то, что дала жизнь деаргдулу… вы зовёте их икаритами. Ариэль посадили в клетку. Ей было два года.
Я с трудом сглатываю комок в пересохшем горле. Отворачиваться нельзя. Я должна увидеть всё без прикрас.
– Могу я чем-нибудь помочь? – хрипло спрашиваю я.
Винтер только горестно качает головой.
И я делаю единственное, что мне под силу.
Молча сижу, слушая, как Винтер поёт протяжную эльфийскую мелодию. Мы проводим ночь без сна в полутёмной комнате, освещённой только призрачным светом мерцающей лампы. Посреди ночи высоко под потолком, на стропилах, неожиданно появляется Страж и почти сразу же исчезает.
Мы ждём, когда Ариэль придёт в себя. Винтер поёт, я беззвучно повторяю молитвы. Мы ждём.
Перед самым рассветом зелёные глаза Ариэль наконец открываются. Она растерянно смотрит на нас, двигается медленно, как заторможенная, но перед нами снова Ариэль.
В этом году я острее, чем обычно, ощущаю смену времён года. По утрам моё дыхание вырывается белыми облачками пара, когда я спешу через поля от Северной башни к университету, пальцы краснеют от холодного ветра.
В аптекарской лаборатории наступает горячая пора – мы смешиваем микстуру за микстурой. Осенью аптекарям скучать некогда. Чёрный кашель, пневмония, бронхит, красный грипп – все эти болезни приходят с ледяным осенним ветром и расцветают в переполненных душных комнатах.
На металлургии профессор-смарагдальфар требует, чтобы я работала с головокружительной скоростью, даёт очень мало времени на приготовление металлических порошков для лекарств, применяемых в хелаторной терапии, строго оценивает мои письменные работы (я едва дотягиваю до проходного балла). Профессор не любит гарднерийцев – это несложно прочесть в его взгляде, но его неприязнь ко мне – особого свойства. Только при помощи Куррана (он щедро делится со мной записями лекций и результатами лабораторных) я кое-как выношу эти занятия. От низкопробных нападок Фэллон тоже спасения пока нет.
По математике и химии много задают, но профессор Воля, по крайней мере, ко всем относится одинаково. Только профессор Симитри остаётся великодушным и всепрощающим, а мои однокурсники по истории и ботанике – слегка отстранёнными, но добросердечными.
От тёти Вивиан регулярно приходят письма, перечисляющие все прелести жизни и учёбы в университете после обручения с Лукасом. Покрепче запахнув тёплую накидку в нашей вечно холодной комнате, я бросаю письма в неопрятный камин и греюсь над жадно пожирающим листки пламенем.
По утрам меня встречает необычная тишина, как будто весь мир затаил дыхание и чего-то ждёт. Только дикие гуси стремятся на юг, то и дело нарушая тишину своим кличем.
Улетай, пока можешь. Надвигается зима.
– Как поживают твои икариты? – однажды интересуется перед химией Айслин.
Со дня гибели цыплёнка прошла неделя. У нас в Северной башне очень тихо, хотя в воздухе витает напряжённость. Мои синяки и царапины почти зажили благодаря молитвам пастыря Симитри и целебной мази, которую я смешала себе в аптекарской лаборатории.
– Я там только ночую, – пожимаю я плечами. – Ариэль притихла. Почти всё время лежит на кровати. Она со мной не разговаривает, даже не смотрит в мою сторону. – Оглядев полупустой зал (студенты ещё только собираются на лекцию по химии), я тихо сообщаю: – Похоже, ей нравится тот цыплёнок, которого я для неё стащила.
– А она на тебя больше не бросится? – беспокоится Айслин.
– Не знаю. Винтер всегда рядом с ней, Ариэль её слушается.
Мы с Винтер теперь разговариваем, хотя я стараюсь держаться подальше, чтобы эльфийка случайно не прочла мои мысли. Винтер со своей стороны тоже не рвётся до меня дотрагиваться. Мы сосуществуем очень мирно, но обращаемся, будто планеты, каждая по своей орбите. Мне хочется узнать о Винтер как можно больше, и я намеренно заглядываю ей через плечо, когда она рисует. Эльфийка больше не ждёт, когда я усну, чтобы взяться за карандаш, и мне удаётся подсмотреть, как рождаются удивительные рисунки. Моделями Винтер чаще всего служат Ариэль, цыплёнок или эльфийские лучники.
– Раньше я видела Ариэль только в Северной башне, – рассказываю я подруге. – Однако несколько дней назад она вдруг пришла на лекцию по математике.
– Не может быть!
– Я и сама удивилась, – качаю я головой.
– Что же произошло?
И я охотно рассказываю.
Я, как обычно, усаживалась на своё место, пока наш профессор, маг Клинманн, что-то писал на доске, постукивая мелом. В высокие стрельчатые окна били капли дождя. Наш преподаватель по математике – гарднериец, со мной он всегда сдержанно вежлив, но с представителями других рас… Когда он обращается к кельту или эльфхоллену, в его зелёных глазах появляется неприятный жестокий блеск.
