Новое здание ратуши, построенное пять лет назад из шлаковых блоков, имело два входа – парадный, с широкой бетонной лестницей, фронтоном и завитушками, и чёрный – без всяких архитектурных излишеств. Деловым входом, естественно, считался чёрный, куда и подъехал Женя, повинуясь указаниям чиновников.
Они вышли все: Луэрдано держал все документы в своём личном сейфе, ключ от которого никому и никогда не доверял. Сердобольный Альдоньо даже предложил Жеке, пока они ходят, перекусить в муниципальном буфете, но тот отказался, стесняясь своего внешнего вида. Ну, правда, не идти же босиком, в рваных штанах и куцей курточке?
Впрочем, Женька никуда не пошел, остался в кабине, ждать.
А в это время, из ратушного буфета, увидев неожиданно возвратившихся чиновников, дожёвывая на ходу бутерброды со змеиным маслом, выскочили две муниципальные рабыни – технические работники, вернее, работницы… Альза и Рея Моськины!
Рею муниципалитет Кареды приобрёл ещё раньше, а вот Альза появилась около месяца назад. Просто чиновникам вдруг понадобилась ещё одна девушка, умеющая бегло печатать. Одна у них уже была – Рея. Стало две.
Увидев друг друга, сёстры чуть не умерли от счастья! Ну, теперь-то хотя бы – вместе. Работы в муниципалитете было много, даже очень много, всяких бумаг – завалы, да не по одной и не по две штуки, всё в трёх-четырёх экземпляров. Никаких компьютеров, конечно же, в Кареде не было, приходилось печатать на пишущих машинках – огромных чугунных агрегатах, изготовленных по заказу муниципалитета в мастерской сеньора Риччи. Трудолюбивые симпатичные девчонки пришлись чиновникам ко двору, а некоторые из молодых клерков (Альдоньо и Кариэтти) заходили в печатный отдел гораздо чаще, чем им это было надо по службе. Никакого унижения сёстры не чувствовали, никто и никогда не принимал их за рабынь, тем более, что ходили упорные слухи о разработке группой депутатов Собрания законопроекта об отмене рабства. Ожнако же, на вопросы девчонок по этому поводу сеньор Луэрдано пока отвечал уклончиво.
В старинном особняке сеньора Гвиандо ждали высокого гостя. Сновали из угла в угол слуги, одетые ушлым Розарио в белые передники, наскоро сметанные из старых джутовых мешков, в обеденном зале в огромном камине потрескивали дрова – остатки старого гнилого забора. Ещё утром забор разделял два участка – Гвиандо и его соседа, старосты старьёвщиков Умбертини, так некстати отсутствовавшего. Некстати – это для него самого, Розарио же его отсутствие оказалось на руку – слуги сеньора Гвиандо в миг сноровисто разломали его на доски, оставив только пару совсем уж гнилых столбов, к одному из которых Розарио тут же приколотил табличку – «Снесён по указанию муниципалитета».
Длинный дубовый стол, накрытый голубой парадной скатертью, можно, сказать, ломился от яств, вернее – от посуды. Огромные блюда, стоявшие посередине стола, напротив мест гостей и хозяина, предназначались для еды, остальные две трети – для пущей важности. Сам хозяин, в серо-голубом камзоле с блестками, кои были модными лет эдак пятьдесят назад, важно прохаживался по зале и зорко следил за тем, что бы кто-нибудь из вечно голодных слуг что-нибудь невзначай не сожрал. А что, с них станется! Хозяйским-то добром поживиться – чай много найдётся охотников!
– Едут! – радостно доложил вбежавший в залу привратник. Старый сеньор приосанился, а Розарио принял вид лица, отдалённо напоминающего интеллигенцию, даже очки на нос нацепил.
Вошедшие гости степенно поздоровались с хозяином и его мажордомом (так был представлен Розарио) и неспешно расселись. Розарио щёлкнул пальцами…
Появившиеся лакеи под громкую музыку, льющуюся из старого патефона, торжественно разложили по тарелкам традиционных жареных змей со сметанной подливой. Сеньору Луэрдано, хозяину и Розарио – пожирнее, молодым клеркам – почти одни кости. Подливки: первым – с горкой, последним – чуть помазали тарелки гусиным пёрышком.
– Я слыхал, дорогой мой Антонио, будто всех рабов скоро будут освобождать? – начал беседу сеньор Гвиандо, с места в карьер задав давно волновавший его вопрос.
Луэрдано важно кивнул, и старый скряга зашёлся в гневной обличительной речи, направленной против «гнусных и подлых нападений на чужую собственность». Хитрый Розарио, хорошо знавший о том, что почти все рабы Гвиандо с голодухи подалися в бега, усмехнулся, запил змеиное рёбрышко добрым глотком вина и небрежно бросил пару фраз на тему того, что в последнее время рабы попадаются какие-то особенно прожорливые.
– Верно, совершенно верно, господин Розарио, – одобрительно закивал Гвиандо, – Так жрут, сволочи, что и не прокормить! Вот, хоть мой шофёр… С виду и не скажешь, что много ест, а на самом деле! У-у-у!
Сеньор Гвиандо расстроено махнул рукой. Стоявший позади лакей ошибочно воспринял этот знак, как призыв к смене блюд и ловко положил каждому по поварёшке чечевичной каши – дешёвой пищи портовых грузчиков и нищих, являвшейся любимым блюдом хозяина. Не привыкшие к подобной пище чиновники с ужасом смотрели, как сноровисто заработал ложкой хозяин.