– Да, да, я хотела его убить. И не так просто, нет, не быстро, так, как он ребенка моего убил, медленно задушить его, медленно выжать из него жизнь… Как они убили моего ребеночка. А потом… – Она вдруг улыбнулась. – Это было так легко. Так легко. Если бы они любили своего ребенка, они не оставили бы его одного, они бы ни на секунду его одного не оставили. А они оставили. Значит не хотели его на самом деле. Сын за сына. Я его забрала. Он был нужен мне больше. Я бы умерла без него. Я бы умерла, если бы его не забрала. Тот шакал…
– Мама, мама, замолчи, замолчи! – Он схватил ее за плечо, развернул к себе, закрывая одной рукой ее рот. – Не говори этого, не говори этого, мама, нет, пожалуйста, мама, не говори!
Мехмета трясло, и он ломал себе руки, пытаясь прогнать из головы эти слова. «Нет, мамочка, нет, пожалуйста, не надо, мама, не говори этого».
– Они назвали его Ягыз. Дураки, глупые, глупые, искали повсюду Ягыза Эгемена. А он был мой. У меня. Я увезла его в нашу деревню. Мехмет. Мой Мехмет. Такой красивый. Моя бабушка сразу полюбила его.
Бабушка Айше. Мехмет смутно помнил ее морщинистые нежные руки.
– Такой добрый, такой умный мальчик. Мне на радость. Мне. Не Хазыму Эгемену. Я письма ему писала, чтобы знал, знал, что он мой мальчик, мой, не его, не отдам, мой, не его.
– Не надо, мамочка, пожалуйста, мамочка, – Мехмет только шептал, пытаясь закрыть уши, но все равно слышал ее, слышал.
– Эй, сынок, – старик в серой кепке сурово уставился на него. – Не сиди тут так. Может доктора вызвать? – Участливо спросил он, увидев лицо Мехмета.
– Спасибо, не надо, – Мехмет с трудом поднялся на подгибающиеся ноги, шатаясь, выходя к дороге.
– Может тебе такси позвать, парень? Я тут знаю все, может позвать такси?
Мехмет согласился, останавливаясь, хватаясь за фонарный столб и оглядываясь по сторонам. Он понятия не имел, где он оказался, никогда не был в этом районе Стамбула, уже темнело, горел искусственный свет, люди спокойно шли себе мимо, не замечая, что мир обрушился вокруг него.
***
Он буквально ввалился в дом, в котором провел все свое детство. Он ощущал смертельную усталость, и больше всего хотелось лечь и укрыться с головой одеялом, и сделать что угодно, только выбросить, выбросить, выбросить из головы эти слова, эти воспоминания, какое у нее было лицо, когда она это говорила, ее голос, ее руки, сжатые у нее на коленях – но ноги несли его по дому, по его маленькому, тесному, обшарпанному дому, из комнаты в комнату, он шагал и шагал, и шагал, словно зверь по клетке, пытаясь выбросить, выбросить, выбросить из головы все, что она сказала, все что он зачем-то узнал.
Ягыз Эгемен.
Мехмет закричал, сбрасывая со стола чашки, корзинку с приборами и кофеварку.
Моего брата похитили, когда ему был один день.
Мехмет снова закричал, ударяя кулаками по столу, еще раз, еще.
Ягыз не мертв. Он не мертв.
Ты знаешь, Мехмет… Если он все-таки жив…
Мехмет перевернул стул, пытаясь грохотом заглушить голоса воспоминаний в его голове, перестать видеть их лица…
Ягыз, ты все-таки пришел ко мне… Ты пришел… Ты нашел меня…
Простите, госпожа Севинч.
Мехмет закричал, опрокидывая шкаф. Ему казалось, что его голова готова разорваться, что сердце вырывается из его груди, кровь кипела в его венах, сжигая его заживо.
Если он жив, Аллахом клянусь, я сам бы его убил!
Тот человек, который похитил Ягыза. Он не только моего брата украл. Он украл у меня моих родителей.
– Как ты могла! – Закричал он, обессиленно опуская руки и рыдая, глядя в потолок, в небо, куда-то далеко. – Как ты могла так поступить? Как ты могла, мама?
Перед лицом встало лицо госпожи Севинч. Бледное, похожее на восковую маску, печальное, полное тоски.
Ягыз, ты все-таки пришел ко мне… Ты пришел… Ты нашел меня…
– Как ты могла? Воровка! – Со звоном на пол полетело стекло. – Дрянь! – Зеркало треснуло и полетели осколки, когда он швырнул в него свой старый кубок с соревнований. – Убийца! Преступница! Как ты могла?
Стены давили на него, казалось, они смыкались вокруг него, пытаясь раздавить, раздавить, погребая его под завалами лжи, которой была вся его жизнь.
Все, все вокруг него было ложью, большой грудой лжи, нечистой лжи, фальши, одним огромным, грандиозным враньем.
В голове Мехмета вдруг повисла звенящая тишина, когда он понял, что нужно сделать. Он медленно выпрямился, пораженно разглядывая разгром вокруг, и аккуратно снял плащ, вешая его на крючок. Столь же аккуратно он снял пиджак и положил его на кресло, сначала первернув его и поставив на ножки.
Закатав рукава, он вышел из дома и направился в пристройку, доставая канистру с бензином.
Он шел по дому медленно, поливая полы и стены бензином мелкими лужицами, экономя горючее, понимая, что дом старый, и нужно немного, чтобы его запалить.
Именно это он и собирался сделать.
Спалить этот дом. Сжечь его дотла.
Сжечь всю ложь, которой был его дом. Вся его жизнь.
Он щелкнул зажигалкой, прикуривая сигарету, и щелкнул второй раз, поджигая лист бумаги, свернутый в трубочку, и поднес его к лужице бензина у двери.
