— Служил, да. Что с того?! — Старый вояка негодующе вскинул кулаки, точно собираясь боксировать. — Сэр, подобные россказни о нас — гнусный поклеп!
— Не стоит так волноваться. Я не верю в эти нелепые мифы. Более того, во многих отношениях я вполне разделяю ваше негодование относительно особы этого разбойника, — чуть заметно улыбаясь, будто кот, повидавший английскую королеву, согласился Раджив. — Но в остальном… Чудовище, объятое пламенем, огонь, который подхватил Алаяр-хана и метнул о скалы, — это вы, не так ли? Именно ваши рыжие бакенбарды и шевелюра вселили в его затуманенное наркотиком сознание видение огня… Если желаете, могу рассказать, что было дальше.
Совершив расправу, вы опомнились и бросились вон из зала. Но именно в этот момент в здание вошел мистер Искандер. У вас было преимущество: лестница расположена таким образом, что обороняющийся на верхней площадке может видеть и целиться во входящего, а тот — нет. Так что там, на лестнице, вы моментально оценили позицию и приняли верное решение. Путь к выходу был отрезан, однако ничего не мешало подняться выше, а затем, пропустив в зал переводчика, устремиться прочь из дома.
Однако мистер Искандер не стал заходить внутрь. Он не видел вас, поскольку от женского крика и визга выронил драгоценные четки и высматривал их на полутемной лестнице. Зато переводчик услышал, что кто-то выскочил из дома до появления на лестнице Амалы. Быстро сообразив, какие неприятности может навлечь на него смерть высокого господина, он бросился наутек, не слишком, впрочем, отдавая себе отчет в том, куда и зачем бежит. Господин переводчик, как вы сами могли заметить, человек не храброго десятка. В свою очередь, вы своевременно пришли «на помощь» и, как положено разумному британцу, вызвали офицеров тайной службы. Я в чем-то ошибся?
— Вы точно в воду глядели, мистер, — с невольным почтением глядя на Раджива, пробасил хайлендер. — Но, клянусь, я был доведен до крайности! Извольте понять: он будто нарочно измывался надо мной! Изводил каждый день и каждый час! Утром безбожно храпел на перине, однако требовал, чтобы ему играли бесконечные заунывные колыбельные напевы, от которых самому хочется лечь в могилу; днем изволил обедать под музыку, а у меня от нее зубы ныли и кусок не лез в горло. К вечеру же у него просыпалась отменная телесная бодрость: когда честному христианину следует ложиться спать, там, в его горах, как раз наступает утро! И он снова требовал своей гнусной, выворачивающей кишки музыки! Вот так, день за днем, ночь за ночью он терзал меня завываниями, столь дикими и заунывными, что у самого дьявола брюхо бы свело! Я стойко держался, но всякому терпению есть предел. Я дошел до полного безумия!
— Я верю вам.
— Ну что, переговорили? — подошел к Радживу частный детектив. — Я пока спровадил майора, но, когда он вернется, лучше бы вам признаться.
— Я не хотел, право слово, не хотел, — пригорюнился ветеран. — Прошу извинить меня, сэр. В прошлый раз я не все сказал о моей ране. Под командованием генерала Берроуза я дрался в злосчастной битве при Майванде. Аюб-хан растерзал нашу бригаду в клочья. Жуткое побоище! Тени не было вовсе, солнце палило так, что яичницу с беконом можно было жарить прямо на орудийных стволах, а ружье не обжигало рук, только если обмотаешь его тряпкой! Я получил увесистую пулю в бедро и свалился на кучу трупов. Каким-то чудом, сам не осознавая как, смог ночью выползти и добраться под стены аула Хиг.
Нас учили: «Если у английского солдата есть шанс попасть в плен к афганцу, лучше приставить ружейный ствол к подбородку и вышибить себе мозги. Бог поймет, а мук будет куда меньше». Я же и палец не мог поднять, когда меня нашел местный пастушонок. Я ни слова не понимал из его речей, он — из моих. Но мальчишка был добр. Он пожалел обожженного, полуживого вражеского солдата, спрятал меня в кошару, как мог, лечил проклятую рану, приносил воду, а порой даже и лепешки с овечьим сыром.
Только потом, когда генерал Робертс форсированным маршем бросился к Кандагару, чтобы деблокировать Берроуза, я снова увидел английские мундиры. В благодарность за спасение моей жизни генерал Робертс велел не трогать селение и наградил пастушка золотым совереном. Ногу мою с трудом, но удалось спасти. Когда б не мальчишка с его дикарскими снадобьями и овечьей шерстью вместо бинтов, я бы умер или шкандыбал на деревяшке.
Так вот. Там, в селении Хиг, совсем рядом с кошарой был дом, в котором всякую ночь, изматывая мою душу и терзая слух, завывала подобная, с позволения сказать, музыка. В те немногие часы, когда я приходил в себя, ее звуки доводили меня до полного исступления, и я молил Всевышнего прибрать несчастного Мак-Леода или же обрушить на музыкантов серный дождь. Но у Него на все свои планы. И вот… Я же верой и правдой… А он, он… — Старый воин обреченно махнул рукой и утер кулаком непрошеную слезу.
