— Вы себя полагаете королем? — сухо поинтересовался Егоров. — В самом деле, Джо?
— Ну… В нашей игре не то что в шахматах, никогда нельзя быть уверенным, кто есть кто. Может, я и вправду король. А, может, всего лишь конь. Или даже пешка. В любом случае я не игрок. Кто-то большой двигает меня по шахматной доске. Как, собственно, и моего коллегу, Энтони Егорофф. Мы же не будем корчить из себя девчонок перед этими джентльменами, правда, Энтони? Мы прямо скажем, что уже который месяц рыщем в этих местах в поисках Белого Шамана? Скажем ведь?
Никита почувствовал, как к горлу подкатился комок.
— Но у Энтони, как и у меня, нет выбора. Ему приказали. — Конвей налил из самовара кипяток в чашку, потом плеснул заварки и бросил несколько кусков сахара. — Варварский способ пить чай, но я привык следовать обычаям аборигенов. Вы присаживайтесь на лавку, джентльмены, присаживайтесь. Руки пусть пока будут связанными. Сами понимаете, вы сейчас в таком возбужденном состоянии, что можете наделать глупостей, а мои парни могут грубо отреагировать на любое резкое движение…
Конвей неопределенно мотнул головой, и Никита только сейчас заметил возле стены напротив стола трех вооруженных мужчин. Смуглые лица, раскосые глаза, в руках — «маузеры».
— Таким образом, ситуация обрисована, и мы можем продолжить разговор, — Конвей помешал чай, зачерпнул ложкой со дна не растаявший сахар, вздохнул и принялся снова мешать.
— Вы нас убьете? — спросил Никита.
— Вот так сразу? — удивился Конвей. — Надеюсь, нет. С другой стороны, я вовсе не уверен, что мой приятель Энтони не собирался вас отправить в мир иной после проведения операции. Секретность — штука неприятная, особенно когда на весах интересы родины.
Никита оглянулся на Егорова, но тот был невозмутим.
— Так о чем это я? Ах, да, о нашей работе. Вы, наверное, знаете, господа, что в этих местах уже лет десять живет Белый Шаман. А вы знаете, что он…
— Русский, — перебил Егоров. — Профессор Московского университета и почетный профессор дюжины университетов иностранных, Силин Иван Лукич. Этнограф, географ и много еще чего. Самоотверженный человек, вслед за Миклухо-Маклаем решил совершить подвиг ради науки — поселиться среди тунгусов, изучить их быт, обычаи, верования…
— Да-да, очень мужественный человек. Отказался от всех достижений цивилизации, был учеником у какого-то шамана, — подхватил Конвей. — И достиг известных высот. Самый уважаемый и сильный шаман на много миль вокруг. Когда началось то безумия с колдунами, вспомнили и о профессоре: писали ему письма, просили прекратить это все, ведь он подавал дурной пример аборигенам. Если уж взялись выкорчевывать колдовство и магию, то нельзя делать при этом исключения. А он решил, что не может оставить бедных тунгусов без своей опеки… Кстати, хотите узнать у него подробности? Его прятали даже от нас. Мы пришли в деревню, а тунгусы как один клялись и божились, что нет никакого Белого Шамана, ушел Белый Шаман. Уж как мы их не спрашивали… знаете, хунхузы, которых мне начальство навязало в качестве боевой силы, умеют спрашивать. Лично я это — пытки и все такое — не одобряю, вот и Энтони подтвердит, но если для дела нужно, я могу и попридержать свои принципы. Так вот, тунгусы не отвечали. Трое умерли, но ничего не сказали. А вот когда мои хунхузы взялись за ребенка, его мать не выдержала. Оказалось — тут же в деревне он и был. И даже мог в щели сарая наблюдать, как за него умирают тунгусы. Большой гуманист этот ваш профессор. Все выдержал, не сломался, сидел в сарае и ждал, пока либо тунгусы закончатся, либо у нас терпение лопнет. И ужасно обиделся на ту женщину… Ужасно.
«Вот сейчас меня вырвет», — подумал Никита.
— Эй, кто там? — крикнул Конвей в сторону двери. — Приведите Белого Шамана…
Невысокий, сухощавый, лет шестидесяти на вид. Или семидесяти. На лице багровел синяк, губа напухла. Одет в кожаную одежду эвенков. Рукава и колени выпачканы землей.
— Здравствуйте, господин профессор, — сказал Конвей. — Мы рады вас видеть.
Радости, правда, у него на лице не было. Совсем не было.
— Вы не смеете! — профессор вскинул голову. — Вы ведете себя недостойно звания цивилизованного человека!
— Скажите, профессор, — Конвей отхлебнул чаю и взял из миски плюшку. — Вот вы отказались от мира, от общества, посвятили себя изучению жизни этих… человекообразных… Даже стали шаманом и волшебником. Зачем вы тогда статьи продолжали писать в научные журналы? В российские, британские, французские… Когда вам присуждали премии и медали, вы не приезжали за ними, отказывались от денег, но все равно и дальше присылали свои материалы. Зачем?
— Я не хотел, чтобы мои исследования пропали даром…
