— Значит, тихо… — Егоров вынул из кобуры маузер, проверил работу механизма, щелкнул курком. — И до границы верст двести… Самое правильное — уйти отсюда.
— Само собой, — подтвердил урядник. — Их же больше двадцати, а у нас — я сам-четвертый, да вы, Антон Елисеевич. Тунгусов можно не считать, они охотники, вояки из них никакие. Если до стрельбы дойдет — не сладим.
— А у нас что получается? Пока Яков с Ильей доберутся до станции — неделя пройдет как минимум, да оттуда с отрядом не меньше недели. Я написал, чтобы границу перекрыли, но… Не успеют. Конечно, чужие в деревню могли даже не зайти. Хотя вряд ли. К ней шли. Очень уж показательный маршрут — от места крушения к деревне. Но прошло три дня, так?
— Тунгусы говорили, может, и два.
— Что делать будем, Никита Артемьевич? — спросил Егоров.
Урядник не ответил.
«Что интересно, — подумал Никита, — никто даже не вспомнил, что можно прислать корабль». Останки «Малахита» произвели на всех сильное впечатление.
— Ладно, — сказал Егоров, приняв решение. — Схожу-ка я, пожалуй, в деревню. Давно хотел познакомиться с Белым Шаманом.
— А если чужие еще там?
— Значит, познакомлюсь и с ними. Поговорим, чайку попьем… А вы, господа, вместе с Никитой Артемьевичем и казаками уходите к месту катастрофы, забирайте Головатого и — домой, через горы. Все, ваши приключения закончены.
Никто спорить не стал — не та обстановка и не тот случай. Попытались уговорить Егорова уходить вместе со всеми, но тот отказался.
— Я попробую, — улыбнулся только. — А там — как получится. На свете происходит много разных чудес. Разве что… подождите меня здесь часа два, потом уходите к «Малахиту» и там ждите еще сутки. Сутки я, пожалуй, выдержу, даже если все пойдет плохо и неправильно. Хотя, нет, не нужно. Уходите сразу, я постараюсь вас догнать. Или обеспечить вам сутки-другие времени.
— Что он имел в виду, когда говорил, что выдержит? — спросил Никита, когда Егоров, попрощавшись, ушел.
— Когда человека пытают, — объяснил Седых, — то никто не может выдержать и молчать. Рано или поздно всякий заговорит. Так Антон Елисеевич полагает, что выдержит день и ночь. А там — как бог даст.
— День и ночь, — повторил за урядником Никита.
«Но ведь все будет хорошо, — подумал он. — Не может быть, чтобы все было настолько плохо. Эти чужаки… Местные бродяги не станут пить виски, ведь правда? Во всяком случае, не станут таскать с собой бутылку. И курить сигары — тоже не станут. Значит, это кто-то из цивилизованной страны. И, значит, с ними можно договориться. Обязательно можно договориться…»
Прошло два часа, Седых приказал трогаться. Вперед, в дозор, пошел Озимых, сзади, охраняя, шел сам урядник с Перебендей.
— Но ведь с Антоном Елисеевичем ничего не случится? — спросил Никита у Дробина. — Ведь так?
Ответить Сергей не успел — раздался выстрел, и Афанасий Озимых рухнул навзничь. Пуля ударила его в грудь, прошила тело насквозь и застряла в стволе осины.
— Ложись! — крикнул Седых, вскидывая винтовку.
Дробин толкнул Никиту в спину, упал рядом.
Снова выстрел, — на этот раз стрелял урядник. Передернул затвор, припав к дереву, снова выстрелил. Никита смотрел на него снизу вверх, видел, как дымящаяся гильза вылетела из трехлинейки, описала дугу и звякнула о дерево.
Два выстрела, один за другим. Наверное, это стреляли Бабр и Перебендя, но Никита их не видел: лежал, как упал, когда его сбил с ног Дробин, на боку, и видел только урядника. Вот Никита Артемьевич снова открывает затвор винтовки. Летит гильза, затвор скользит вперед, досылая патрон… вражеская пуля, прилетевшая из-за кустов, вырывает щепу из ствола дерева прямо возле лица Седых, тот отшатывается в сторону… другая пуля бьет его в спину… Точнее, Никита не видит, как она бьет, но из груди урядника вырывается фонтан крови, брызги бьют по прошлогодней листве перед самым лицом у Никиты. Седых еще не мертв, он пытается удержать свою винтовку в руках, медленно опускается на землю, скользя по стволу осины плечом… Становится на колено… Еще одна пуля бьет его… без жалости, в лицо… Винтовка летит в сторону, урядник Седых падает на спину… Замирает.
— Всё, — шепчет Никита. — Всё-всё-всё…
Он зажал уши ладонями, чтобы не слышать выстрелов и криков умирающих. Он закрыл глаза. Он вжался в землю. «Жить-жить-жить! Все остальное — чушь, ерунда». Он видел, как умер Никита Артемьевич, и не хочет идти вслед за урядником… и за Афанасием Озимых… и за кем еще? Кто-то вообще уцелел?
«Пусть все закончится прямо сейчас, — попросил Никита. — Пусть все прямо сейчас закончится, и я… я должен выжить. Мне нужно жить… мне всего двадцать один год… И…»
Никиту схватили за шиворот, заставили подняться на ноги. Он не отрывал рук от лица и все бормотал это свое: «жить-жить-жить-жить…» Его ударили в лицо, он снова упал. Ударили ногой. Не сильно, так, чтобы заставить замолчать. Никита замолчал.
Его снова поставили на ноги. Он открыл глаза.
Мертвый урядник.
