—
Кэле не знает, что кое-чему дети Савиргонга научились у своих двоюродных братьев. Научились говорить «нет». Даже если от них уже ничего не зависит.
Расслабиться. Отпустить эйгир, сделаться прозрачной. Нет ничего: ни Кэле, ни парохода, ни изнанки.
Есть Мити.
Есть Кутх.
— Ты должен отпустить, — шепчет Мити.
Она знает, что ее ждет. Она готовилась к этому с рождения. Только бы капитан Удо Макинтош не подвел.
Пассажиры стояли смирно — широким полукругом прямо перед Макинтошем. Черный лед, однако, держал их по-прежнему и требовал движения. Кто-то нервно стучал пальцами по бедру, у кого-то не находили покоя ноги. Одна старая леди то и дело поправляла прическу. Глаза при этом у всех были совершенно пустые.
— Вам, капитан, как почетному гостю, места в первом ряду. С дамой, — сказал Айзек.
Макинтоша усадили на стул, привязав его руки к спинке так, чтобы он не упал, но и двинуться не смог. Рядом томми устроили мертвую Аяваку. Сейчас только Макинтош осознал, что там, в ходовой рубке, луораветланка намеренно отвлекла на себя внимание Айзека. Пожертвовала собой ради него. Немыслимо. И отметил: вероятно, ему следовало бы растрогаться.
— Признаюсь, сперва я думал и вас убить, капитан, — голос Айзека сделался нормальным, доктор как будто немного протрезвел от наркотика. — Но теперь вижу особую элегантность в том, что вам придется выступать в мою защиту, когда комиссия станет разбирать наше дело.
Комиссия! В этом был весь Айзек. Даже совершив самое, возможно, страшное преступление за историю подэфирного пароходства, он убежден был, что окончательное решение вопроса надлежит поручить вдумчивой комиссии.
Рядом с Айзеком возвышался Мозес, на руках его неподвижно сидела девочка. Эх, Мозес. Выходит, Макинтош был прав в своем давнем подозрении относительно опасных вмешательств Мозеса в собственный организм. Лед подчинил машиниста-механика так же легко, как подчинял томми.
Девочка смотрела Макинтошу прямо в глаза.
— Кэле не существует, — упрямо прошептал Макинтош и физически почувствовал возмущение Большой — огромной — Тьмы.
Тут пассажиры заговорили. Без выражения, без эмоций, громко и четко.
По очереди.
— Ты.
— Всерьез!
— Так…
— Считаешь?
— Открой!
— Глаза.
— Капитан!
Макинтош не успевал поворачивать голову, чтобы увидеть, кто именно говорит следующее слово. Пассажиры смотрели на капитана внимательно и требовательно. У каждого на лице написано было презрение — никогда прежде не видел Макинтош столько презрения, такого разного, искреннего и высокомерного.
— Смотри, сын Ийирганга, — сказала строгая леди Граттан.
— Смотри, — сказал усатый полковник Карпентер.
— Смотри, — сказал юный юноша в полосатом жилете.
— Вот он я!
Трусливая мысль об отрепетированном спектакле бежала прочь, так и не решившись заявить о себе громко. Это не могло быть спектаклем. Макинтош обернулся к мертвой Аяваке. Во взгляде луораветланки прочел он ласковую укоризну.
— Вы, Макинтош, всерьез полагаете, будто тайна, о сохранности который вы так печетесь, не стала еще достоянием лиц заинтересованных и достаточно прозорливых, чтобы оценить масштабы возможного бедствия?
— Бедствия? — Макинтош с удивлением уставился на Айзека. Тот вроде бы не замечал странного поведения пассажиров — как не чувствовал нити, которой крепко держал его Кэле. Капитан усмехнулся. Обыкновенный человек до последнего цепляется за шаткую привычную реальность, отказываясь верить в мистику, даже разглядев ее на кончике собственного носа. Лишенный эмоций, капитан лишен был и механизмов самообмана, потому вынужден был признать: да, Кэле.
Привычным движением доктор Айзек достал из кармана леденцы. Протянул кулек Макинтошу.
— Я говорю о войне, разумеется.
— В случае войны, Айзек, луораветланы сметут нас в три минуты. Вам это должно быть известно, раз вы слышали об «Инциденте».
— Правда? — Айзек скептически изогнул бровь. — Отчего тогда живы до сих пор все эти люди?
Он огляделся победно, и Макинтош невольно проследил его взгляд.
