— Устроил взрыв. Сам мел, впрочем, остался как был, — Феликс нервно рассмеялся. — Ему это ничуть не повредило.
— А тот… — догадалась Лаванда.
— Он погиб. Его звали Петер Роткрафтов. Это был очень смелый человек.
Феликс замолчал снова. По его лицу было заметно, что помнит он куда больше, чем сейчас сказал, и воспоминания эти ему не нравятся.
Несколько минут, и он прервал молчание уже сам, воззрившись на Лаванду:
— Тебя только и просят, что написать её имя. Одно только имя — даже не стих какой-нибудь. Вот что тебе стоит?
— Я просто пытаюсь не вмешиваться, — попробовала объяснить она. Феликс только отвернулся. — Я вообще стараюсь никуда не вмешиваться слишком сильно и не влиять на события, особенно так кардинально. Это всё-таки… убийство… Хоть и с благими целями, может, но всё равно, убийство живого человека.
Он не ответил и только шагал всё быстрее и быстрее, как бы позабыв, что кто-то идёт рядом.
— Послушай, — Лаванда очень пыталась не отставать. — Может, действительно правильнее было бы сделать так, чем ничего не делать, но я-то не знаю точно. А если нет? Я всю жизнь… всю жизнь вот так смотрела вокруг: что происходит, как всё движется… Люди бегают, что-то делают, что-то меняют… А я не понимаю, как у них так выходит. Только смотрю на них и думаю, какие они забавные или как они прекрасны. Как вообще всё здорово получается, одно цепляется за другое и к чему-то приводит, и всё это как будто случайно, но на самом деле так точно и чётко, как налаженный механизм. Но если вмешаюсь я… если я тоже попробую что-то делать… вдруг я всё испорчу?
Она взглянула на Феликса в надежде обнаружить хотя бы частичное понимание всей её запутанной и сбитой речи. Тот упрямо смотрел в землю. Наконец, негромко, сквозь зубы, он проговорил:
— Прожить сто лет, двести лет и ни разу ни во что не вмешаться? Да, чудесная перспектива. Пусть гибнут люди, пусть вокруг творится ад кромешный — главное, я тут буду ни при чём.
— Я просто боюсь ошибиться. Боюсь что-то не так понять и сделать неправильно. Ведь это — шаг вправо, шаг влево.
— Боишься, будут последствия? — Феликс чуть усмехнулся.
— Нет, не этого. Самой ошибки.
— Самой ошибки… Но если в каких-то вещах не может быть ошибки? Если они очевидны, как дважды два четыре?
— А если не четыре?
Феликс с каким-то даже любопытством взглянул на неё:
— Не четыре?
— Ну… всё может быть.
— Ну, если всё…
Он замолчал и со странной улыбкой продолжил смотреть на булыжники мостовой.
Ещё минута или две молчания. Феликс шёл уже совсем быстро, и Лаванда не успевала за ним.
— Ненавижу, — вдруг тихо пробормотал он, — ненавижу это ваше приспособленчество. В любом обществе, при любой власти, на любых условиях… Пристроиться, облюбовать местечко потише и сказать, что всё нормально, покатит… Замолчать любую мерзость, любую подлость, любое… Да всё, всё оправдать, потому что «ладно, живём же!» Знаешь, что это, Лав? Не оптимизм, не здравый смысл и не доброта, нет. Это трусость. Привычная уже, повсеместная трусость, страх отвечать за то, что делаешь и говоришь, за свою мелкую пустую жизнь.
При последних словах Лаванда прекратила за ним шагать.
— А принципиально ни с чем не соглашаться, конечно, лучше, да, Феликс?
Он остановился и оглянулся на неё.
— Скажи уж честно: тебе ведь пофиг, кто у власти, лишь бы можно было бороться с ним и объявить протест, — Лаванда понимала, что говорит, пожалуй, больше, чем следовало бы, но уже плохо контролировала себя. — Причём здесь вообще Нонине, если ты тупо против всего мира!
Бросив это, она быстрым шагом пошла прочь — куда-то в другую сторону, она и сама не знала, куда точно. Просто хотелось подальше от этого человека.
— Лав, — донёсся из-за спины голос Феликса. Она остановилась.
— Здесь лучше не ходить по ночам одной, — сказал он спокойно и даже примирительно. — Нехороший район.
Лаванда чуть обернулась, но возвращаться не спешила: обида ещё не ушла полностью. В итоге Феликс подошёл к ней сам и приобнял одной рукой за плечи.
— Ну, не будем же мы ссориться из-за мировоззренческих разногласий, — он вдруг чему-то улыбнулся. — Знаешь, один милый человек мне уже доказывал примерно то же, что и ты. Как-то мы не сильно друг друга переубедили, — он оглянулся по сторонам. — Ну что, пошли? Тут действительно не очень хорошо находиться после полуночи.
Феликс двинулся вперёд, за руку увлекая её за собой. Лаванда, высказав всё, что хотела, позволила теперь вести себя.
— И Лав, пожалуйста… Когда мы на улице, не произноси так громко имена. Хорошо?
Около часа ночи Софи всё же отпустила его. Похоже, ей что-то не давало покоя — она не говорила, что именно — и потому понадобилось сверять и перепроверять все дневные и недельные отчёты, что-то выспрашивать, требовать объяснений и доказательств. Наконец, видимо, получив то, что хотела, она махнула рукой и лениво проронила, что Кедров может идти.
Сама Софи заканчивать ещё не собиралась, а значит и Китти Башева была на месте. Когда Кедров проходил мимо её стола, она подняла голову от компьютера и дежурно улыбнулась:
— До завтра, господин Кедров.
