Он очень старался сосредоточиться на словах, которые выписывала его рука: тонкой непрерывной цепочкой они ложились на бумагу. Но смысла в них было не больше, чем в меняющемся освещении. Их можно было легко заменить на любые другие, никто не сказал бы, что написано что-то не то. Феликса это бесило, а потом в конец разочаровывало.
Он отпил ещё немного остывшего горького кофе. Несомненная гадость, но она была очень в тон ко всей сложившейся ситуации. Тем более, что никчёмности, вроде него, только такой гадости и заслуживают.
Нет, он не никчёмность, — Феликс выпрямился, стараясь не горбиться. Он — один из лучших журналистов в компании Видерицкого, это ему не один человек уже подтвердил, и он в изгнании, а значит, небезопасен для режима Нонине, и к тому же, не просто так тут сидит, скрываясь от властей, а работает, пишет статью…
Очередную статью ни о чём.
Эта была даже ещё более ни о чём, чем обычно. Предыдущую, написанную здесь от руки и, за неимением ноутбука, так и не напечатанную, он передал на сходке Рамишеву, и тот заверил, что свяжется с Видерицким, как только будет возможно. (Феликс не стал уточнять, будет ли возможно разобрать его почерк, и не хотел спрашивать об этом).
Эту же, последнюю, он писал, не зная даже точно, о чём, на какую тему собирается написать, просто нагромождая друг на друга яркие, но давно вторичные клише собственного производства: всё это он уже проходил когда-то. Он начал её сегодня ночью — более всего для того, чтоб занять свои мысли, не давая им ускользать в те области, куда ему не хотелось.
Но они всё равно туда текли.
«Свежая кровь», новые люди… Разве не он первый заговорил об этом — разве не он призывал их всех, настаивал, доказывал, что только так, по-другому у них ничего не получится? И что? Кто-то к нему прислушался? Кивали, говорили, что да, конечно, и оставляли всё, как было. Зато один намёк Гречаева — и вот, пожалуйста.
Потому что правильно: зачем его слушать? Кто он такой? Всего лишь скандалист, маргинал, вечный шут с блескучими погремушками. Только это в нём и видят все они. Подправить атмосферу, слегка поднять настроение, послужить характерным атрибутом — да, пожалуй. Когда нужно будет делать дела, позовут других, серьёзных людей. (А ты, милый, посиди-ка в сторонке. Ты нам нужен живым, а то кто ж нас развлекать потом будет).
Ладно, пусть. Когда придёт время, он сделает то, что будет требоваться сделать. Он сможет, он тоже способен на подвиги. И пофиг, что сейчас его совсем не возвышенно и не героично ломает от отсутствия интернета — до такой степени, что он срывается из-за абсолютно нейтральных фраз, а руки сами тянутся к куреву. (А теперь вспомни своего кумира, парень. Оцени масштабы). Всё равно — когда настанет его момент, он просто возьмёт и сделает. Ни на чём не основываясь, Феликс верил в это — верил, что сможет.
В принципе, даже и перспектива гибели его не пугала. Гораздо хуже переживать чужую смерть рядом, хоть Феликс всегда старался не показывать этого. Тогда, с Роткрафтовым, он взял на себя большую часть всего, что требовалось сделать: организацию похорон, и разговоры с полицией (надо было придумать убедительную версию, чтоб на произошедшее ни в коем случае не обратила внимание Нонине), и поиски надёжного неприметного места, где можно временно передержать амулет, и поднятие боевого духа товарищей (потому что ничего не кончено, и надо смотреть вперёд, и мы ещё увидим жизнь без Нонине, и т. д., и т. п.)… Он разводил активность несколько суток подряд почти без перерывов, а потом пришёл к Китти и просто плакал, уткнувшись в колени — бессмысленно, бесконтрольно, потому что всё это было неправильно, потому что такие люди, как Роткрафтов, не должны умирать, вообще никто не должен умирать так глупо, внезапно и бесповоротно. (При Китти можно было: она и так знала его насквозь).
Когда же речь шла о собственной смерти, Феликса угнетало одно обстоятельство: её даже не заметят. Конечно, тогда, наверно, будет уже всё равно, но было как-то мерзко и горько осознавать, что никто из этих людей — тех, кто называл себя его друзьями — не придёт даже постоять поблизости. Они могли мило беседовать с ним на сходках, смеяться его шуткам, восхищаться его речами, пить с ним на брудершафт и вообще держаться с ним, как с местной звездой — потому что им это было весело. Подыхать он будет в одиночку.
В голове вдруг сам собой всплыл давний разговор. Когда же это было — неужели та-самая-встреча-на-факультетском-выпускном? Или всё же пораньше?
«Феликс, я не знаю; я путаюсь во всех этих словах и не очень понимаю их значения. Но когда ты будешь умирать, я буду рядом. Это обещаю».
Ему представилась сцена какой-нибудь драмы, а-ля последний акт. Один герой долго и пафосно агонизирует, возле него спокойно присаживается на корточки второй. «Я обещала, что буду рядом? Я исполняю обещание».
Да, очень драматично. И очень комично. Феликс рассмеялся, зажав рот ладонью, чтоб не разбудить сестрёнку. То ли и правда так смешно, то ли уже сдают нервы.
