Рух Бучила отвлекся от раздумий о разной поганой политике, уловив тоненький перезвон. Звук шел со стороны Нелюдова, подозрительно напоминая перелив крохотных бубенцов. Ближе и ближе… А в этой стороне от села ничего больше нет, кроме Руховой Лысой горы, Гиблого леса и примороженных зимних полей. В Гиблые леса соваться дуриков нет, в полях только поземка метет, а значит, едут по его, Руха, истомленную бессмертием, незлобивую душу.
Рух нехотя поднялся с подстилки и высунул синий нос в разрушенную бойницу. Нестерпимо яркое декабрьское солнышко полоснуло глаза как ножом, и Бучила поспешно прикрыл лицо рукавом. Вокруг раскинулась искрящаяся белоснежная гладь, обрываясь на горизонте черной полосой дремлющих еловых чащоб. Село издали напоминало россыпь брошенных на снег угольков, избушки казались игрушечными, печной дым на морозе утекал в стылые васильковые небеса. Золочеными всполохами сверкали кресты. От Нелюдова, поднимая снежные вихри, летел крытый возок, запряженный четверкой гнедых лошадей. В селе и окрестностях такого экипажа отродясь не бывало, знать, прибыл кто не простой и из дальних краев. По Бежецкому тракту в столицу и обратно полно гоняет богатых хлыщей, но чтобы на Лысую гору свернуть? Дивное диво.
Рух, предчувствуя гадость, запахнулся в драную шубу и винтовой лестницей поплелся вниз, осторожно переставляя ноги по обледеневшим ступеням. Зазеваешься, и хана, руки-ноги переломаешь, в штаны снега без меры набьешь, вылетишь кубарем, разве дело в таком виде гостей незваных встречать? Людишки грозу всякой нечисти, великого и ужасного Руха Бучилушку ждут, а тут сверзится откудова ни возьмись пугало, похожее на дерьмища мешок. Репутация первое дело. Потому ос-то-рож-нень-ко. Шажок за шажком. И шубу, пока не видит никто, по-бабьи поднять…
Успел вовремя. Только спустился, как из-под горки вылетели в клубах морозного тумана несущиеся во весь опор жеребцы, с храпом, фырканьем и веселым перезвоном множества бубенцов.
– Эгей, тпру, залетные! – заорал могучего телосложения кучер в тулупе, возок лихо развернулся, подняв тучу блестящего снега, покачнулся, едва не завалившись набок, скрипнул полозьями и замер – красивый, нарядный, украшенный затейливыми вензелями и намерзшей ледяной бахромой.
– Приехали, барин! – Кучер ударил рукавицей по стенке возка и принялся обдирать сосульки с усов, искоса посматривая на Бучилу, решившего на всякий случай остаться в тени.
Дверь возка распахнулась, выбросив облако пара, винного духа, громкие голоса и заливистый смех. Первой на свет божий выпала на четвереньки в снег ярко накрашенная блондинка со сбитой набок прической. В вороте распахнутого полушубка заманчиво колыхнулась крупная грудь. За первой девицей спрыгнула вторая, чернявенькая, лет на десять младше товарки.
– Ой, Катька, тебе все бы лежать! – Чернявая помогла блондинке подняться. Обе хреновенько держались на дрожащих ногах и, судя по осоловелым глазенкам, плохо соображали, что происходит и каким поганым ветром их сюда занесло.
– И где дворец обещанный? – изумилась названная Катериной, капризно кривя пухлые губы.
– Видать, эти развалины он и есть, – истерично рассмеялась чернявая.
– С милым, девочки, рай и в шалаше! – донесся знакомый писклявый голосишко, и чудесный возок, рождающий шальные мысли и полураздетых пьяненьких баб, исторг низенького несуразного человека. Или не человека…
Бучила не поверил глазам, увидев продувную мохнатую рожу, нос пятаком, ослиные уши и маленькие загнутые рога. В Нелюдово собственной персоной, с шиком и блеском явился ведьмин услужник и покоритель козьих сердец, черт Василий, ряженный в шикарную соболиную шубу и шитые золотом сапоги. За спиной блудного черта маячила еще одна, явно не обремененная тяжестью поведения дама.
– Заступушка, дорогой! – Васька, смешно переваливаясь, кинулся навстречу и заключил опешившего Руха в объятия. – Я так скучал, так скучал, мон ами.
– Ага, так скучал, что за два года ни единой весточки не прислал, – укорил Бучила. – И с какой стати ты по-ненашему заговорил?
– В Новгороде, среди приличных людей, нынче в моде французский, мон шер. – Васька прижался к его груди.
– Значит, в столице обретался, шельмец? – удивился Бучила.
– О да, мон кёр, – счастливо всхлипнул Василий. – Новостей у меня целая куча. Не томи гостей, веди в палаты. Прошу знакомиться. Девочки – это Рух Бучила, местный Заступа и лучший из вурдалаков, которых я только знал. Рух, это мадмуазель Катерина, мадмуазель Софи и мадмуазель Натали. Знатные и благородные дамы.
– Шлюхи?
– Самые лучшие! – воздел кривой палец черт. – Сам выбирал. Прохор!
– Чего, барин? – густым басом отозвался хмурый возница.
– Мон шарман, Прохор, будь любезен перетащить припасы, куда укажет дражайший Заступа. – Васька хлопнул Бучилу по плечу. – У меня тут четверть водки, бочонок вина для милых дам, копченый окорок и по мелочи всякого. Ты в своем захолустье такого и не видал. Гуляем, мон сеньор Рух!
– Деньги откуда? – поинтересовался Бучила.
