– Срывайся, мне что? – пожала плечами Серафима.
– Так убьюсь.
– Нарожаю еще. Дурацкое дело не хитрое.
– Сговорились, да? Сговорились? – закипела Аленка.
– Да прекрати ты шуметь. – Рух ухватил ее здоровой рукой за шкиряк и вытащил наверх. – Цыц у меня!
Аленка зафыркала рассерженной кошкой, но возражать не стала, во все глаза уставившись на полыхающий дом. Пламя стремительно охватывало усадьбу, бунтовщики выпрыгивали из окон, прихватив кто что успел. Слышались крики и восторженный смех. В парке вспыхивали огни, бунтовщики тащили охапки сена, обкладывали деревья и поджигали. Горела часовня. Пламя стремительно ползло вверх и жадно лизало позолоченный крест. Слухи не врали. Безбожники и христопродавцы как они есть. Рух за свою долгую жизнь всякого навидался: разбойников, грабителей, мародеров и насильников всех возможных мастей. Их всегда объединяло только одно – даже самые безумные из этой братии никогда не сжигали церкви. Нет, ну там монашек снасилить или иконы в серебряных окладах спереть, это-то завсегда, но чтобы жечь… Храм божий – единственное место, где можно спастись, когда Скверня наливается кровью и окрестная нечисть ползет из лесов. Так было и раньше, а после Пагубы это правило записано кровью. И самый распоследний убивец и козотрах знает: как станет худо, он постучится в кованые храмовые ворота и ворота эти откроются, невзирая на то, кто он и сколь нагрешил. И то, что происходило сейчас, было нереальным, невозможным и страшным…
– Церкву запалили, негодники, – изумился Бучила. – До такого даже я не додумался. Не, ну мечталось порой, но чтобы так. А, признаться, не верил, когда на каждом углу трубили, дескать, бунташники – сборище самых отъявленных сатанюг. Теперь-то, конечно, вопросов нет. Не, ну ладно церковь, меня самого подмывает подчас, но деревья зачем?
– Не сатанисты они, – тихонько возразила Серафима и на мгновенье смешалась, – хотя и не скажешь со стороны. Веруют они и в Бога, и в Христа, и в Святую Троицу.
– Чё-то не очень похоже, – возразил Рух. – Хотя нет. Вообще не похоже. Не припомню, чтобы в Библии говорено было, будто церкви надобно поджигать. А я в Писании разбираюсь получше иного епископа. Лет пять тому хотел податься на богословские чтения, ради забавы спор с попами там учинить, о создании Земли за шесть дней и на хрена было так торопиться, если вышло паршиво. Но спора не получилось, выгнали меня с тех чтений взашей, едва вызнав, кто я такой.
– Не похоже, – согласилась Серафима. – Сложно у них все устроено, свечей не ставят, крестов не носят, патриарха не признают. «Детьми Адама» величают себя, хотят былую чистую веру возродить, без попов и церквей. А в парке яблони жгут. Яблоко – дьявольский плод, из-за него все беды у рода людского.
– Ах вот даже как, – удивился Бучила. – Выходит, обыкновенные еретики? Яблоки, блядь, во всем виноваты. Тьфу, а шуму-то, шуму. Будто и рога у бунтарей растут, и копыта, и шерсть во всех приличных и неприличных местах, и верховодит ими чуть ли не лично сам Сатана. А оказывается, просто очередные полудурки новую веру изобрели. Старая-то скучная больно, тут соглашусь. А эти вроде и при Боге, а можно любое непотребство творить. Правильно понимаю?
– Вроде того, – кивнула Серафима. – Видел, морды белым накрашены?
– Видел. Симпатичные черепа. – Бучила на мгновение задумался. – Стой, дай угадаю, «Адамова голова»?
– Она самая, – подтвердила женщина. – И на знаменах тоже у них. Адамчиками кличут себя.
– Адамчиками? Етить твою мать. Чудны дела Господа нашего, – восхитился Бучила. – Какого только не подкинет говна. – Он осторожно тронул Серафиму за плечо. – Ты это, слышь, вроде как спину прикрыла мне в подземелье, но не думай, что жизнь мне спасла и будто отныне я перед тобой в неоплатном долгу. Хер там бывал, я бы и сам справился.
– Сам так сам, – откликнулась Серафима. – И плату взыскивать не собираюсь, платой мне мертвый адамчик. И предчувствие у меня, если к тебе поближе держаться, то плата эта будет только расти.
– Не любишь их? – спросил Рух.
– У меня с тварями свои счеты, – от Серафимы пошла волна ненависти. И затаенного страха. – Убивала, убиваю и буду убивать. Костьми лягу, но последнему горло перегрызу.
– Боевая ты баба, – восхитился Бучила и тут же настороженно замолчал. Возле горящего особняка затеялась суета. Из толпы вывели кучку испуганных, в кровь избитых людей в изодранных ливреях и платьях горничных. Ясненько, выжившие слуги. Было их не больше десятка. Они стояли, вжав головы в плечи и пряча глаза. Вокруг них вопила и бурлила распаленная боем и кровью толпа. Один из адамчиков – видимо, главный, – здоровенный лохматый детина, что-то громко и властно заговорил, расстояние и шум толпы глушили слова. Слуги заволновались, задергались, явно не зная, что делать, потом от них отделился долговязый мужик и уковылял в сторонку, за ним бабенка, еще мужик и еще… Спустя мгновение тех, кто не отошел, осталось лишь трое. Они сбились в плотную кучу, и Рух шкурой чувствовал идущую от них обреченность.
