– Вчера, что ль, родился? – прищурился Рух. – Человек человеку волк. Знаешь, когда сказано? И я не знаю, но давненько, еще когда римляне в красивых халатах ходили, оргии устраивали, мудрости изрекали и заодно резали всех, до кого сумели достать. С той поры все стало только еще веселей. Фантазия разыгралась нешуточно, оттого убиваете друг друга с выдумкой и огоньком.
– Убиваете? – изумился Якунин. – А ты, значит, не убиваешь никого? Одуванчик божий, мать твою так!
– А ты видел? – тоном заправского стряпчего спросил Рух. – Не видел. А не пойман, не вор.
– По весне двое прохожих пропали возле Лысой горы, – уличил Якунин. – А после в реке их нашли.
– Пропали и пропали, мало ли случилось чего, – пожал плечами Бучила. – Может, купаться полезли, май-то дивно теплый стоял. Или разжалобились и захотели раков несчастненьких покормить, в речку и брякнулись. Я откуда знаю, чего у кого в голове. А может, решили вурдалачьи подземелья по дурости осмотреть, золото поискать, да переоценили себя и померли от разорванных жоп. Я не зрел никого. Спал. Спать страсть как люблю. А когда по подземельям без спросу шарятся – не люблю.
– А жены? – прищурился Фрол.
– Отпускаю, – не моргнув глазом, соврал Бучила. – Просто старый обычай блюду, а невесту не трогаю, пою-кормлю, разговоры разговариваю и через черный ход выпускаю, толикой денег снабдив, с наказом бежать куда подальше и не показываться назад. Они мне, не поверишь, даже потом письма благодарственные шлют. Поминают мою доброту.
– Письма покажешь? – У Якунина дернулась щека.
– Ошалел? Это же личное, не для посторонних глаз и ушей. Девки-то особо приписывают, мол, Заступа-батюшка, только за ради Христа, от Фролки Якунина депеши скрывай, ибо креста на нем нет и дюже похотью одержим. Страшимся яво.
– Ах, вон оно как, – присвистнул Якунин. – Ну, тогда да, письма показывать не моги, раз обещал.
– Обещаниев не нарушаю, – похвастался Рух, – такой я принципиальный и честный товарищ. – И поспешил сменить щекотливую тему, щелкнув ногтем по фроловской кольчуге. – Ты из какого сундука эту рухлядь достал?
Новгородская армия лет уж как пятьдесят из разного старья переоделась в кирасы, рейтарские пластинчатые латы, кабассеты и паппенхаймы, успешно копируя западных мастеров и последнюю военную моду.
– Отцово железо, – то ли похвастался, то ли пожаловался Фрол. – Разнесло меня в последнее время, еле в панцирь залез.
– А по виду словно твой прапрапрадед в этой срани со Святославом на Константинополь ходил. Хоть бы ржавчину пооттер.
– Да ну, – отмахнулся Фрол, – делать мне нечего? Хай с ней, со ржавчиной, лишь бы держала удар.
– Какой удар? – усмехнулся Бучила. – В сечу, что ли, намылился? Ты ж полководец, должон позади войска стоять в золоченом доспехе, на белом коне, и чтоб хоругвь огромная вилась над головой.
– Ты войско-то видел мое? – Фрол кивнул в сторону замерших на пряслах [3] ополченцев, больше похожих на сборище каторжников или бродяг. – То-то и оно.
Бунтовщики продолжали прибывать, из-за реки тянулись все новые и новые отряды, ватаги и сотни. Со стороны набухающий лагерь в излучине Мсты был похож на ежегодную ярмарку. С одним лишь отличием: на ярмарке в лучшие годы убивают с десяток людей, а нынче собирались без разбору вырезать всех. Орали и суетились люди, поднимались шатры, ржали лошади, насвистывали дудки и боевые рожки. Глухо и страшно постукивал барабан. Дикая картина для богатого купеческого Нелюдова, полторы сотни лет не видевшего войны. Нет, случалось, конечно, всякое, и тати пытались нахрапом взять, и мавки дикие бунтовали, и чудь белоглазая пару раз набегала, и падальщики шалили, но завсегда отрядами малыми и никакой опасности не было. Самое неприятное: на утро тын от крови отмыть да мертвецов обезглавить и прикопать. Но чтобы так…
– Не похожи они на бунтующий сброд, – подал голос Фрол. – Глянь, даже знамена у них.
Знамен и правда было даже больше, чем надо. Почти каждый прибывающий отряд щеголял своим прапором, будто хвастая друг перед другом. В глазах рябило от грубо намалеванных изображений зверей, чудовищ и птиц. Бучиле особенно запали в душу здоровенный лапоть и трехглавый змей, выплевывающий огонь. Но главенствовали над всем этим безобразием два флага: первый – угольно-черное полотнище с белым черепом и костями; второй – ярко-алый, с женщиной в доспехах, золотой короной на голове и младенцем в руках. Что твоя Богоматерь. Расстояние и талант художника не позволяли разглядеть детали, но суть улавливалась достаточно явно.
– Серафима, – громко окликнул Бучила. – А ну, подойди!
