Со всех сторон посыпались заранее припасенные камни, яблочные огрызки и комья навоза. Круглая галька угодила несчастной в голову и рассекла до крови лоб. Женщина только вздрогнула, оставаясь немой. Солдаты оцепления, ограждающего узкий проход, принялись шпынять прикладами, отбивая грозящую прорваться толпу. В одном месте все же проскользнула оборванка в грязном рубище, с покрытым коркой лицом, с размаху упала перед бредущей женщиной и заголосила:
– Матушка, матушка! Не оставь, заступница наша! Матушка! Голубушка!
Ее саданули в спину прикладом, добавили сапогами и оттащили обмякшее тело за оцепление. Конвойный грубо вздернул арестованную на помост и передал помощникам палача. Дюжие ребята затащили женщину на полусаженный сруб посреди эшафота, доверху забитый березовыми дровами, и накрепко прикрутили к столбу. Вперед выступил судейский секретарь в черном плаще и напудренном парике. Толпа замерла.
Чиновник откашлялся и принялся вещать хорошо поставленным голосом:
– По поручению и от имени славного народа новгородского, Новгородской Республики, Господина Великого Новгорода и Сената, оглашаю сей приговор. Представшая перед судом Анна Стерница, она же Серафима Кочева, она же Валентина Кислова, уроженка Ладоги, повинная в бунтарстве, убийствах и грабежах. До прошлого года промышляла актрисой бродячего театра и занималась блудом безмерным, обманом доверчивых и свальным грехом. Участвовала в создании пьес и стишков, порочащих Церковь и власть. В прошлом году своею волею и по наушничанью Дьявола примкнула к восставшим еретикам, известным как «Дети Адама», и возглавила войско негодяев, христопродавцев и подлецов, вместе с которыми жгла храмы, глумилась над святынями и убивала без счету неповинных людей. В чем призналась на следствии, и за преступления свои Анна Стерница приговаривается к смертной казни через сожжение в срубе!
Толпа ахнула, замерла, а потом взорвалась одобрительным кровожадным ревом, заглушившим редкие протестные крики.
– Но! – Судейский воздел левую руку, призывая к молчанию. – Подсудимая раскаялась в содеянном, отказалась от ереси, приняла причастие и вернулась в лоно православной церкви. Посему милосердный патриарх Алексей просил о снисхождении к заблудшей душе, и Сенат, посовещавшись, принял решение заменить сожжение в срубе на удушение с помощью виселицы!
Толпа разочарованно загудела.
– Перед казнью преступнице будет предоставлено последнее слово, – провозгласил чиновник. – С покаянием, отречением от сатанинской веры и заблуждений своих!
Серафима подняла глаза. Веревка туго притягивала тело к столбу, но она не чуяла боли, столько она испила ее за недели бесконечных допросов, судебных заседаний, выслушиваний свидетельских показаний и встреч с теми, кого она любила и кто предал ее. «Дети Адама» перестали существовать, последние крупные отряды были рассеяны и разбиты. Восстание утонуло в крови. Но она пыталась, она мечтала, она хотела хоть что-нибудь изменить. И пусть не получилось, но лучше уж так, чем медленно гнить. Толпа бушевала и выла, тысячи ненавидящих глаз были устремлены на нее. Серафима набрала воздуха и заговорила четко и ясно. В последний раз.
– Мне жаль. Жаль, что не смогла довести до конца свое дело, чтобы стереть гнусные ухмылки с ваших напыщенных рож! Я отрекаюсь! Слышите? Отрекаюсь! От всех вместе и от каждого из вас! От трусливых и никчемных тварей, что судили меня! От вашей церкви и от вашего Бога. Отрекаюсь от всего, что вам дорого, ибо все это поганая ложь, которой вы пичкаете друг друга и купаетесь в ней! Я, Крестьянская царица, плюю вам в лицо! Оставайтесь бессловесной скотиной, и пусть хозяева дерут с вас три шкуры и пируют на ваших костях! Вы это заслужили!
Она поперхнулась, когда подскочивший помощник палача саданул ей в лицо кулаком. Второй дернул ее за плечи, рубаха треснула и упала, открыв грудь и живот, сплошь покрытые чуть заживленными ранами и следами ожогов. На Серафиме не было живого места, и один только Господь и заплечных дел мастера знали, через какие муки пришлось ей пройти. Пытки ломают самых сильных и гордых, сломали они и ее. Но лишь для того, чтобы она смогла прокричать с эшафота простые и страшные, пророческие слова.
– Будьте вы прокляты! – давясь кровью, крикнула она. – За все, что вы сделали и сделаете! За моего мужа, за моих невинных детей! Проклинаю! Мы вернемся!
Ее ударили еще раз, еще и еще, превращая лицо в кровавое месиво. С хрустом сломались ребра, стало нечем дышать. Серафима рвалась и выла, как обезумевший демон, пока на шею не накинули удавку, а в разбитый рот не сунули кляп. Солнце сияло ярко, и небо было безоблачным. Примчавшийся от помоста с канцлером посыльный что-то передал судейскому секретарю, и тот закричал палачу:
– Велено поджигать, никакой милости! Поджигай!
Палач засуетился, зацокал кресалом, и сноп искр упал на ленту из бересты. Вспыхнувший огонек несмело защелкал лучиной и принялся стремительно вырастать, жадно облизывая сухие дрова. Толпа замерла.
