Серафима не боялась, все внутри умерло, прогнило, рассыпалось в прах. После потери детей и нечеловеческих мучений в тюремных застенках костер казался избавлением от всего. От боли, от гложущей совести и от себя. Она выбрала свой путь и прошла его до конца. Солнечный зайчик вдруг упал на лицо, ослепил на мгновение, она зажмурилась и невольно проследила за золотистым лучом. И замерла. Среди толпы стоял человек, закутанный в черное. Глубоко натянутый капюшон мешал рассмотреть лицо, но она знала, кто он. Чувствовала. Она знала. На руках человек держал белокурого мальчонку, а рядом с ним стояли второй мальчик – постарше и девочка-подросток. Господи, Господи… Девочка что-то закричала, и человек мягко привлек ее к себе. Пламя загудело и взвилось, кожа на ногах обуглилась, завиток дыма выел глаза, Серафима закашлялась, а когда вновь смогла видеть, черный человек и дети затерялись, пропали в бурлящей толпе. И тогда Серафима засмеялась. Она умирала счастливой, напевая колыбельную, спетую тысячи раз. Потом говорили, будто на костре в нее вселился сам Сатана. Это было не так. Среди палящего пламени и черного дыма, среди жаждущей крови толпы в Серафиму вселился Бог, от которого она отреклась…
По ночному небу медленно ползли белесые, подсвеченные мертвым светом луны облака, утекая куда-то в жуткую бездну, полную непроглядной черни, волчьего воя и мерцающих звезд. Огромные ели тонули в кромешном мраке и тянули колючие лапы, чуть клоня острые вершины на холодном ветру. Человек в темной одежде до пят стоял на опушке, боясь сделать шаг и пересечь границу сонного леса. Чаща напоминала замершего хищного зверя: двинешься – и зверь покажет клыки. Человек глубоко вздохнул, по привычке поднял руку, чтобы перекреститься, но вовремя спохватился. На темное дело с крестом не идут, все одно Господь не простит. Сюда, на край проклятого леса, человека привела безмерная гордость. Неукротимая жажда быть лучше других. И когда нашептали худое, он согласился. Иного пути не нашел.
Лес принял его в объятия мягкой бархатной темноты. Человек дважды заранее разведывал путь и теперь знал, где начинается и куда ведет заросшая ландышем и черникой тропа. Под ногами похрустывали упавшие ветки, пахло весенней сыростью, присыпанными землею сморчками и горелой травой. С каждым шагом лес оживал, в чаще шелестело и хлюпало, откуда-то издали донесся душераздирающий крик. То ли ночная птица вопила, то ли похуже какая-то тварь. Во мраке прыгали и плясали бледные огоньки.
Человек заторопился и едва не упал, из леса тут же донесся ехидный смешок.
– Чур меня, чур! – Человеком начала овладевать безумная паника: всюду мерещились тощие тени, мерзкие хари и широко распахнутые голодные рты. Спокойно, спокойно, возьми себя в руки. Потеряешь голову и пропал. Больше всего он страшился сбиться с тропы и заплутать в чаще на поживу тем, кто таился в гнилой темноте.
Лес вдруг отступил, и человек вывалился на край огромной поляны. Посередине, затмевая кроной черные небеса, высился огромный раскидистый дуб. Древний, внушающий благоговейный страх исполин. Листва шумела и двигалась, хотя ветер утих. Человек почувствовал, как волосы поднимаются дыбом, а ноги наливаются тяжелым свинцом. Он с трудом пересилил себя и подошел к дереву. У подножия, в сплетении узловатых корней, раззявила пасть наполненная мраком дыра. Изнутри доносились запахи дикого зверя, перебродившего яблока и прелой листвы.
Было еще не поздно уйти. Или поздно? Ведь сказано в Святом писании: «Мысли о грехе суть сами грех». Задумал он страшное богомерзкое, теша себя пустой надеждой, будто опосля сумеет смертный грех искупить. Человек вытащил нож и полоснул по ладони, онемевшую руку пронзила резкая боль. Кровь из сжатого кулака полилась на морщинистую кору тысячелетнего дуба, черной лужицей скапливаясь у входа в нору. Человек быстро, сбивчиво зашептал слова, за которые мог взойти на костер:
