‹…› Неустрашимый швейцарец, что хранит чужие рубежиИ обречен никогда более не подниматься к родным обрывистым пикам,Заслышав сладостно-дикую песнь,Пленявшую его в детстве на этих вершинах,Умиляется душой, видя, как окружают его сцены давно ушедшего прошлого,И кается, и вздыхает, и терпит смертную муку в сожалениях.Когда любезный сын Савойи отправляется разноситьЖалкие товары, наигрывая веселую мелодию на своей дудке,Когда покидает он зеленую долину и хижину, что укрывает его,Дабы пересечь Альпы и увидать чужие небеса,Когда под собой видит он игру ветвящейся молнии,А у ног его умирает гром,То нередко, убаюканный в седле тяжелым сном,Пока мул его бредет по головокружительному склону,В памяти своей видит он себя сидящим дома, видитДетей своих, играющих под деревьями, что видели их появление на свет,И склоняется, дабы слышать зов их ангельских голосов,Что звучат громче бурных вод низвергающегося потока.‹…› The intrepid Swiss, who guards a foreign shore,Condemn’d to climb his mountain-cliffs no more,If chance he hears the song so sweetly wildWhich on those cliffs his infant hours beguiled,Melts at the long lost scenes that round him rise,And falls a martyr to repentant sighs.‹…›When the blithe son of Savoy, journeying roundWith humble wares and pipe of merry sound,From his green vale and sheltered cabin hies,And scales the Alps to visit foreign skies;Though far below the forked lightnings play,And at his feet the thunder dies away,Oft, in a saddle rudely rocked to sleep,While his mule browses on the dizzy steep,With memory’s aid, he sits at home, and seesHis children sport beneath their native trees,And bends to hear their cherub-voices call,O’er the loud fury of the torrent’s fall.Голоса, что он слышит, – это «паракузия», акустическая иллюзия, сопровождающая дремоту; но в то же время они рождаются из акта памяти, из смеси воспоминания и сиюминутного восприятия.
Те же образы одиночества и горя на чужбине встречаются и у Жака Делиля в безнадежно-изящных стихах из четвертой песни «Воображения» (1794):
