Книжных шкафов, кстати, много. И полок. Книги просто везде. Явно не только пишет, но и читает. При этом отдает предпочтение бумажным книжкам, а не электронным.
– Как себя чувствует Женя? – спрашивает Тая, ставя цветы в большую стеклянную вазу с мозаичными полосками по окружности.
– Лучше, – нахожу я самый подходящий ответ. – Завтра пойдем на перевязку снова. И к неврологу… этому… Олейнику.
Мне запомнилось, что Тая разговаривала с ним. А потом, уже у Алика, она рассказала, что именно этот врач осматривал ее Алену.
– Передавай ему привет, – тепло улыбается Тая.
– Хорошо, – обещаю я. – А еще у меня спецзадание: продай книгу с автографом для Жени. Заплачу сколько скажешь.
Повисает тишина. Черные брови Таи взлетают вверх. Наверняка она ожидала чего угодно, только не этого.
– Нет, не так, – тут же исправляюсь я. – Две книги. Одну для меня.
Радует, что все же ваза стоит на столе, а не у Таи в руках. Иначе на полу уже были бы осколки и лепестки роз.
– Идите сюда, все готово! – громко зовет нас Алена. – Хватит там уже сидеть!
И хоть мы пробыли в комнате совсем недолго, почему-то не возникает даже мысли возмутиться или не пойти…
…Готовит Тая просто восхитительно. Кажется, ничего вкуснее я не пробовал в жизни. Кажется, я готов не просто жениться, но и никогда не разводиться.
Алена сидит с нами совсем недолго, а потом убегает к подруге. И я искренне благодарен этой непоседе за понимание и чутье момента.
Поэтому, когда мы с Таей остаемся вдвоем, я перебираюсь на кожаный диванчик рядом с ней, мотивируя тем, что слишком далеко сидел.
– А как ты стала писательницей? – задаю внезапный вопрос.
– Писательницей? – повторяет она, подпирая подбородок кулаком, и смотрит куда-то вперед, давая мне возможность рассматривать ее профиль.
Любоваться резко очерченным носом, чувственными губами, линией шеи. Видеть, как закатное солнце золотит загнутые кончики ресниц, жидкой бронзой переливается в черных локонах.
И понимать, что одновременно хочется замереть и в то же время прикоснуться к этой красоте. Мягко, осторожно, нежно… чтобы, не дай бог, не испортить чарующий момент.
– Я просто в один момент решила, что буду писательницей. Может, перечитала в детстве сказок, может, фантастических романов. Но как-то, еще учась в школе, взяла тетрадку, нелепо разукрашенную гелевыми ручками, и вывела название своего первого рассказа. Он назывался «Черные огни белого города». Я тогда жутко собой гордилась. Писала корявым почерком и заявляла, что буду писательницей.
Я слушаю ее, и губы сами тянутся в улыбке. Люблю такие истории. Когда человек сам приоткрывает запыленную тяжелую штору, скрывающую его прошлое, и сам, взяв тебя за руку, ведет туда, где замерли дни и секунды, окутанные паутиной памяти.
– Я пыталась писать и дальше, но это были детские истории. В студенчестве вернулась к этому делу серьезно, поняв, что на одном вдохновении и рассказах о желании стать настоящим писателем ничего не получится.
Тая поворачивает ко мне голову. В зеленых глазах разливается колдовское озеро, тихое и таинственное, спрятанное от людских глаз травой и крутыми берегами.
– Ну а ты, Макс? Как ты стал татуировщиком?
Но вместо ответа я вытягиваю из ее волос шпильки, позволяя шелковистым локонам скользнуть черными змеями по плечам. Молчание становится тягучим, как пастила. Безмолвие обжигает, дыхание исчезает в закатном золоте и… голова идет кругом.
Я прижимаюсь к ее губам, ладонь скользит по спине, опускаясь на поясницу. В первый миг Тая будто не уверена, однако потом покорно подается ко мне и отвечает так, что кровь по венам бежит с удвоенной скоростью.
Все вокруг исчезает, испаряется в безумном огне, который полыхает так ярко, что можно сжечь весь мир. Для меня сейчас не существует ничего, кроме этой женщины. Кроме красной ткани, скользящей по ее плечу; бархатистой кожи, которую хочется гладить и ласкать вечность; и до безумия горячих, сладких губ, от вкуса которых сносит крышу.
Кто сказал, что любовь можно объяснить логикой? Кто умеет вогнать ее в рамки графиков и диаграмм? Она возникает спонтанно, накрывает так, что больше ни о чем не думаешь. Так же, как вдохновение, когда ведешь иглой, вбивая контур, вливая чернила под кожу… Так, как страсть входит обоюдоострым лезвием прямо под сердце и остается там навсегда.
Я давно не мальчик и могу отличить настоящее чувство от голой похоти и жажды, которую хочется утолить как можно скорее. А здесь…
Мои ладони скользят по бокам Таи, губы касаются точеной шеи, ямки между ключицами… От нее сладко пахнет августовским абрикосовым дурманом и ванилью. Тая шумно выдыхает, ее пальцы вплетаются в мои волосы.
Я хочу ее.
Смотрю в зеленые глаза, в которых стоит пелена желания, – и понимаю, что все делаю верно. Сейчас Тае все равно, что я чудовище, с которым она не хочет иметь дела. Все равно, что я могу уехать, оставив ее здесь. Она не пытается от меня закрыться, не лжет, пряча свои чувства. И да, одно только это осознание пьянит сильнее вина, заставляя кровь вспыхивать живым огнем.
