— Замечательно! Настоящие места Достоевского! — восхищенно глядя по сторонам, воскликнул Сашок.
— Мне сюда, если можно, — показала она. — Остановитесь вот здесь.
Все сидели молча.
— Анна Сергеевна, — медленно поворачиваясь к ней, заговорил Зот. — Вы... воскресили меня. Вы заставили меня... посмотреть на себя... печальными глазами. У меня к вам... последняя просьба... Разрешите войти в ваш дом... хотя бы краем глаза увидеть атмосферу, в которой рождаются такие люди, как вы! Сказать «благодарю» вашей матери, если она жива, отцу, если он есть, дочери, если она существует, за такую мать! Разрешите? — он поднял на нее страдальческие глаза.
— Ну пожалуйста, — проговорила она.
Они ушли в маленький двухэтажный дом. Переулок был узкий — машина доставала от тротуара до тротуара.
Сашок, оставшись, в нетерпении ерзал — он действительно страдал!
— Возмутительно! Ничего не налажено! — эти слова он почему-то обратил к шоферу. — И зачем вообще этот беспрестанный дождь! — в бешенстве закричал он уже на меня.
Наконец из глубокого подъезда, освещенного тусклой лампочкой, вышел Зот, почему-то прикрываясь воротником плаща. Он сел в машину. Мы молчали.
— На вокзал, — обронил Зот.
Машина двинулась сквозь стену дождя. «Дворники» не успевали разгонять тяжелые струи.
— Удивительная женщина! — заговорил наконец Зот. — Настоящая петербуржанка! Строгость! Сдержанность! И под всем этим — скрытая страсть!
— Скрытая? — усмехнулся Сашок (в тепле машины его несколько развезло).
Зот метнул на него бешеный взгляд. Он умолк.
— Кстати, — обернулся Зот, — весь этот дом некогда принадлежал ее предкам!
— Старинный, разумеется, род? — значительно подняв бровь, произнес Сашок.
— Нет. Просто чиновники, — скромно и одновременно с достоинством проговорил Зот.
Машина вывернула на Невский.
— Я ей говорю, — Зот никак не мог остановиться, — может быть... хоть когда-то в чем-то вам понадобится помощь... достаточно влиятельного лица? Я сделаю все что угодно!.. ...«Дурак», — сказала она.
Мы понимающе помолчали.
— Надеюсь — все координаты имеются? — строго спросил Сашок, почему-то у шофера.
— Не нужно, — произнес Зот.
Мы вышли к вокзалу. Уезжал Зот, по-моему, еще в большем стрессе, чем приехал... Впрочем, умному человеку все идет на пользу, даже поражения.
— Надо было в Сочи лететь! — ежась под промозглым дождиком, сказал Сашок.
Закончив СХШ — среднюю художественную школу, Виноградов не стал поступать в Академию художеств.
Дело в том, что обычный путь, по которому, как считается, приходят художники, Виноградова не устраивал.
Поступать год за годом в Академию художеств, подавать на комиссию какие-то ученические рисунки с натуры, чтобы потом, после долгой учебы, сделаться подражателем художников прошлых веков?
Уж в чем, в чем, а в этом он разбирался!
Короче, он стал рисовать дома и по совету своего старого приятеля Шицкого поступил такелажником в музей, где, как сказал Шицкий, «подобралась неплохая компашка».
Виноградов вышел на работу и сразу понял: да, это действительно то, что ему сейчас требуется! Кроме бригадира, профессионального такелажника, остальную часть бригады составляли ребята, собирающиеся посвятить свою жизнь искусству: Алик Сатановский, сын академика, ушедший из дома, писал гениальные стихи, Сережа Кошеверов был замечательным знатоком истории и философии, а сам Шицкий, приятель Виноградова, продвигал вперед живопись и, кроме того, был большим специалистом по магии и оккультизму.
Вначале Виноградов был в восторге: какие подобрались ребята! Наверняка каждый из них скажет свое слово — причем, несомненно, новое!
Да и вообще, работать в музее было интересно: перекладывая на тележку обломок какой-нибудь мраморной стелы, вдруг почувствовать: ей две тысячи лет!
Кроме того, атмосфера в музее была замечательной: научные сотрудники музея, особенно молодые, охотно разговаривали с ними, признавали их глубокие знания, горячо спорили, зачастую забывая, кто из них научный сотрудник, а кто — такелажник. Нигде больше Виноградов не слышал таких глубоких разговоров об искусстве, как здесь, в такелажной подсобке музея!
Но, честно говоря, единственным художником, которого Виноградов любил, был К. — художник довольно известный, хотя и не настолько, насколько заслуживал. Но эту свою любовь Виноградов хранил в тайне: приятелям его по музею, этим такелажникам-максималистам, К., конечно, не нравился (а если бы и нравился — они ни за что даже себе в этом бы не признались).
Но К. стоял теперь довольно высоко, и не в характере Виноградова было нагружать своими проблемами людей, особенно тех, кого уважал и любил. Тем более ясно, что К. — художник абсолютно своеобразный — тоже прошел те же преграды, которые предстояло преодолеть ему, и тревожить его лишний раз Виноградов не хотел.
Выйдя в пятницу с работы чуть живым — оформляли новую экспозицию, — Виноградов медленно пошел по Невскому и вдруг, на беду свою, встретил Сидоренкова — старого знакомого, чуть ли не по яслям, уже тогда бойкого не по летам мальчугана. Последние годы он вроде бы исчез и вдруг — надо же! — появился вновь.
