— Куда идешь? — сразу же спросил Сидоренков.
— Да надо... тут... на Васильевский, — смешавшись, проговорил Виноградов.
— Так это ж в другую сторону! — сразу же сказал Сидоренков.
— А может, мне так охота?
— Языком-то не мели, — строго сказал Сидоренков. — Пойдем, я на четырнадцатый тебя посажу.
— А я не хочу на четырнадцатый!
— Так куда тебе — не пойму? — продолжал Сидоренков.
— Домой поеду, — сдаваясь, сказал Виноградов.
— ...Тогда тебе в метро, — неумолимо произнес Сидоренков.
— ...Нет.
— Языком-то не мели! Раз уж едешь куда-то — так надо думать, как быстрее доехать. Логично?
— Не все, что логично, обязательно хорошо. Понимаешь?
— Нет, — подумав, сказал тот. — Так что ж, по-дурацки жить?
— Да! Я хочу по-дурацки! — Виноградов отошел к стене и, отламывая, стал кусать штукатурку.
— Пошли. Есть тут одно отличное место, — снисходительно сказал Сидоренков.
«Сейчас покажет, как надо правильно есть штукатурку», — усмехаясь, подумал обессиленный Виноградов.
По пути Сидоренков начал подробно расспрашивать Виноградова о его жизни: «...Не пойму... а это как же?.. А это?»
«Ну что тебе надо? — с ненавистью думал Виноградов. — Ведь ничего же тебе не надо!»
— Так что же, у тебя пенсии не будет? — нащупав наконец самое главное, изумился Сидоренков.
— А у тебя сколько пенсия будет? — спросил его Виноградов.
— Девяносто, — не моргнув глазом, ответил тот.
С трудом отвязавшись наконец от Сидоренкова, Виноградов пошел дальше по Невскому.
Он вспомнил вдруг, что недавно слышал, будто Вася Макевнин, окончивший СХШ за три года до него, стал неожиданно крупным художником; тот же, говоривший, сказал и адрес макевнинской мастерской.
Виноградов доехал по адресу, прошел два двора, открыл дверь и по темному короткому отростку лестницы спустился в полуподвал. Дверь была приоткрыта, чтобы выходил дым, — что-то жарилось.
Макевнин лежал на дощатом топчане, в серой рубахе, выбившейся на брюхе.
— О... старые кадры! — добродушно прогудел он, протягивая руку. — Нашим людям всегда рады!
Виноградов осматривал темноватую мастерскую.
— Слышал, я тут чуть было опять не зопил?! («Зопил» — было любимое слово Макевнина). Спасибо, Риммуля меня спасла.
— А кто это — Риммуля? — настороженно спросил Виноградов.
Макевнин повел глазами в сторону маленькой темной комнатки, заменявшей кухню. (Там она. Не болтай!) Виноградов кивнул.
— Видал, какую я тут церквуху намалевал? — Макевнин кивнул на темное полотно с торчавшими по краям нитками, стоявшее на полу у стены.
Виноградов взял полотно в руки, долго стоял, абсолютно не зная, что сказать... Да, действительно, — церквуха... все правильно. Постояв так, он вдруг (потом он очень гордился этой находкой) чуть повернул картину, как бы для того, чтобы изменить ракурс освещения.
— Да-а-а-а... — неопределенно проговорил Виноградов, ставя полотно с торчащими нитками на место.
Но Макевнина, видимо, такая оценка вполне устраивала.
Вдруг из маленькой комнатки, заменявшей кухню, вышла высокая сутулая женщина в шляпке, с ножом в руке.
— Тиша, а где у тебя лук? — спросила она, сухо кивнув Виноградову.
— Там, Риммуленька, под столом, в картонной коробке.
«Значит, вот Риммуленька, которая спасает, — мельком подумал Виноградов. — Все ясно».
— А К., случайно, у тебя не бывает? — неожиданно даже для себя спросил Виноградов.
— Тебе что, нравится этот фигляр? — презрительно проговорил Макевнин. — Наляпать каких попало красок на холст — это всякий может. А где у него содержание? Где глубина?
«Все ясно», — устало подумал Виноградов. Он плохо уже соображал — зачем он здесь так долго находится? Он давно уже знал, что Макевнин художник слабый, добирающий якобы «глубинностью»... Ну что ж!..
Виноградов собирался уже подняться, чтобы идти, — в этот момент раздался топот ног, голоса: к Макевнину пришли еще гости — принесли еду, выпивку, при этом держались они почтительно, даже подобострастно!
— Где вы раскопали такую прелесть?! — спросил гость, подняв с пола «церквуху».
— Далеко! — грубо ответил Макевнин. — Такси туда не ходят.
Все понимающе заулыбались.
Воспользовавшись тем, что все смотрели в другую сторону, Виноградов пошел.
На темной лестнице вдруг кто-то взял его сзади за локоть. Он обернулся — Риммуля.
— Простите, — сухо проговорила она. — У меня к вам конфиденциальный разговор — там, внизу, было неловко... Зачем вы ходите к Тише?
— Не знаю, — озадаченно пробормотал Виноградов. (Действительно, этого он не знал.)
— Так вот, прошу вас больше не приходить!
«Что за напасть?» — мгновенно вспотев, подумал Виноградов.
— А почему? — глупо спросил он.
— Вы прекрасно знаете (?!!), у Тихона есть... известная слабость, и всякие лишние гости — тем более такие бессмысленные — ему ни к чему.
— ...Простите, — пробормотал он.
«Да-а! — проходя обратно по дворам, думал он. — Правильно говорит иностранная поговорка: «Определиться — значит сузиться». Вот Макевнин сузился — церквухи, а может, и был таким, — и все у него ясно и четко. Приходят определенные гости, любители церквух, приносят выпивку и еду, и даже специальные амазонки охраняют тухлый его дар!»
