— Остынь, Толя. — миролюбиво говорит Сырецкий, — Не о том речь. Я просто пытаюсь понять, почему вы не просто отпустили этого Эзука, но еще и поверили ему?
— Просто потому, что он не врал. — говорю я.
— Да почему ты так в этом уверена? — кричит Сырецкий, простирая к небу руки и забыв, что находится не на открытом пространстве, а в автомобиле.
— Потому, что я смотрела ему в глаза, когда он говорил со мной! Он не врал, я знаю это!
Сырецкий хочет сказать что-то еще, но тут, резво потеснив мою задницу с сиденья, в машину вваливается Катя Таранова, наша трусоватая бегунья.
— Петр Михайлович. — кричит она, отчего мое правое ухо тут же намертво закладывает. — Они идут!
— Костя, поворачивай к воротам. — требует Сырецкий, и тут же хватается за ручку над дверью, так как джип резко кренится налево, когда водитель лихо заворачивает руль.
— Где Марат? — спрашиваю я у Кати.
— Уже там, у ворот. Мародеры перешли в наступление…
— Ничего. Мы их встретим. — зло шепчет Толя. — Припомним им и тебя, и уж точно Серегу…
Минут через пять мы уже карабкаемся по предательски шатающейся лестницей на крепостные стены завода, к наблюдательному пункту. Внизу, метрах в десяти под нами, начинается Черное Безмолвие. Молчаливое, жуткое и безграничное…. Я протягиваю руку Сырецкому, который, облачившись в свой защитный костюм, выглядит теперь усталым и разбитым. Его движения замедленны, поле зрения ограничено, зато он будет жить… Радиация не доберется до его тела. Теперь мы вчетвером, расталкивая и без того охотно расступающихся солдат, подходим к краю обзорной площадки.
Мимо меня пробегает молодой парнишка, лет двадцати, в костюме, но без шлема. Я, едва увидев это, хватаю его за локоть.
— Ты что, псих, парень? — кричу я в его незащищенное лицо, — Почему без шлема?! Марш вниз!
Он дрожит, боясь пошевелиться — слишком велик страх перед бегунами, но ему на выручку тут же приходит Сырецкий, голос которого едва слышен из-под скафандра.
— Оставь его в покое, Ира. — требует он. — Костюмов-то на всех не хватает, а уж о шлемах я и вообще молчу. По тревоге подняты все, кто хоть раз держал в руки оружие, которого, слава Богу, в достатке. Всем, кто без костюмов отдан приказ менять одежду каждые полчаса, а тем, кому просто не хватило шлемов — раз в те же полчаса тщательно умываться.
— Если позволят мародеры. — подводит итог Толя и тянет меня за руку к краю смотровой площадки. — Пошли, Ира. Все равно половина здесь сегодня поляжет.
Я подчиняюсь, но от его слов мне, прожженному снегом Безмолвия бегуну, становится ужасно холодно в груди… Кто мне все они? Все эти солдаты, и простые работники завода, сегодня вышедшие к его стенам? Никто. Даже Антон-Бомбодел, который, я надеюсь, сидит сейчас в своем бункере и не помышляет о том, чтобы подняться наверх — кто он мне? Случайный попутчик, не более того. Но отчего же он так запал мне в душу? Отчего мне так жаль этого молодого солдатика, который за ближайшие несколько часов загорит до черна и, быть может, ночью ему останется лишь сплевывать кровь, сочащуюся из десен, да выдирать пальцами шатающиеся зубы….
Положив руки на холодные стальные перила я углубляю порог восприятия, всматриваясь в Черное Безмолвие, прямая видимость в котором для обычного человека ограничена десятком метров.
Вон они, примерно в пятистах-семистах от завода. Не знаю точно, сколько их, и как наша разведка ухитрилась проскочить мимо Мадьяра с его чутьем прирожденного бойца, но кажется, численность врага указана приблизительно верно. Идут развернутой цепью — впереди автоматчики с ночными прицелами, за ними шеренга грузовиков — многие из них с фургонами, в которых наверняка находятся люди, многие — бортовые с установленными в кузовах минометами и пулеметными турелями. Кое-где, среди громадных «ЗИЛов» и «КАМАЗОВ» виднеются джипы с легкими турелями ближнего радиуса поражения на крышах, тоже с ПНВ[1], так что в ближнем бою к этим джипам лучше не приближаться. Грозно ревя ползут к заводу два БТРа, на броне которых восседают автоматчики. Наводит на нас свое дуло доисторический Т-34, заставляя меня поразиться, где они только откопали этого динозавра?! Замыкают колонну около сотни людей. Все при оружии — видимо, нехватки стволов мадьяровцы также не испытывают, но по крайней мере, ПНВ у идущих в хвосте, один на пятерых, не больше. Но главное — количество защитных костюмов примерно такое же, как и ночных прицелов. Один на пятерых! То ли им плевать на то, что они погибнут, сожженные невидимым огнем Безмолвия, то ли эти ребята рассчитывают на короткий бой, за время которого они не успеют словить смертельную дозу?
Они же захватили «Пятерку»! Там должно было быть несколько сотен костюмов, никак не меньше! Тогда почему мадьяровцы идут по Безмолвию без защиты?!
— Что скажете? — спрашивает нас Сырецкий, опуская «Сову» и с явным облегчением вновь одевающий на голову шлем.
