Сейчас, по дороге на работу, я захожу иногда в хлебный магазин. Мне нечего в нем делать, я сыт не единым хлебом. Радость, гордая радость сжимает мне горло. Я хожу по огромному светлому магазину и смотрю без конца, смотрю ненасытно. Хлеб! Вот он здесь — халы плетеные с маком, казахские белые лепешки, сдобные булочки с изюмом, с джемом. Пышные белые булки, батоны, черный украинский хлеб, городской и саратовский, красносельский и московский — все здесь есть. А как тепло в магазине! Теплый хлебный запах стоит, как запах материнского молока. Каждый раз, когда я прохожу мимо этого магазина, я вспоминаю свой интернат. Альтай сейчас заведует районо, кандидат наук. Сэттигул — директор крупного совхоза. Что касается меня…
Часто вспоминаю, часто думаю: если бы не было интерната на берегу мутной речонки, если бы липкого хлеба не было, кем стали бы мы?! Кто знает…
Спасибо тебе, вскормивший нас хлеб интерната!
Юрта чабана похожа на колокол, упавший с неба на полянку, окруженную тамариском.
Вокруг — поющий, колючий тростник. Колючки у него грозные, но когда движется воздух, нет растения более мелодичного, полного мягкой грусти. Особенно этой осенью.
На западе, в дымке, за туманным занавесом, виднеется гора Туйетау. Словно детское горе сдвинуло с места вековые камни. Пестро-серый удод носится, как мать, потерявшая ребенка. Перелетает с куста на куст сварливая сорока в монашеском одеянии. Всему живому, что обитает у порога великих песков, знакомы голоса, окружающие «колокол». Здесь и тонкое блеяние ягнят, и кашель овец, и грозный лай огромных собак, и властный окрик человека, и дребезжащий голос радио. Все знакомо.
А вот голос плачущего ребенка…
— Эй, убирайся прочь! Да что это она делает? В дом влезла, ребенка перепугала! — И пожилая женщина с двухлетним мальчиком на руках замахнулась кочергой на борзую.
Ребенок на руках Шынаркуль посинел от крика.
Старик Медеу, съежившись, сидел в стороне. Пальцы его раза два схватили воздух, пока нащупали кебиз — остроносую азиатскую калошу. Со злостью швырнул он калошей в борзую.
Но ребенок не переставал кричать.
— Подержи-ка его немного, — сказала старуха.
Старик неловкими руками взял младенца.
— Баю-бай-бай! — запел он, чувствуя радость, которую принес в его старое сердце младенец, и словно помолодел. — Бай-бай-бай! — Чабан стал играючи подбрасывать малыша.
— Сдурел, старый, — ворчливо сказала Шынаркуль. — Да никак ты решил, что это ягненок у тебя на руках. Не тряси его так сильно да не жми ручищами.
Уже два дня находился малыш у стариков. Два дня старик и старуха по очереди носят его на руках, не зная покоя. Плачет малыш. Все, что есть у них, дают они ребенку — молоко, айран, курт… Плачет малыш. Только когда достают из мешочка горсть леденцов, на время затихает.
Старый Медеу ушел к овцам, пробираясь между невысокими кустами. Хоть и был с отарой помощник, да не выдержал старик.
— Я-то думала, ты позабавишь бедного старика, а ты ему хлопот да седых волос прибавил, Серик, — сказала малышу старуха. — Брат старика благословил тебя и отдал нам на воспитание. Мой старик радовался, как ребенок, а ты вот ревешь, сердце нам надрываешь, никак не хочешь привыкнуть. Разве хорошо это, Серик? У того старика шесть внуков, а мы совсем одиноки… Жексембек, единственный сын мой, почему ты так рано покинул нас? Почему ты так поспешил на вечный покой? — вдруг запричитала старуха. — Хоть бы оставил нам в утешение внучка или внучку! Смолоду в землю ушел Жексембек…
Давно погиб Жексембек в степях под Сталинградом. Если бы воскрес он, то сказал бы: «Моя ли вина, апа, что лежу я в земле? Я ли не хотел вам подарить внука, который согрел бы вашу одинокую старость? Разве спросила моего согласия злая пуля, пущенная безжалостной рукой?»
Но могилы скованы молчанием, а чудес не бывает.
И Серику не понять тоски бабки Шынаркуль.
Изредка всхлипывая, открывая опухшие от слез глазенки, Серик погружается в сон, прижавшись к теплой груди старухи.
В старину игрой на кобызе утешали верблюдицу, потерявшую верблюжонка.
Из старых, потускневших глаз Шынаркуль брызнули слезы. Одна слезинка скатилась на нежное горлышко ребенка. Серик вздрогнул и крепко уснул.
Вечером приехал на гнедом коне старший брат старика Медеу.
Тамариск утонул в синеватой, сказочной мгле. Взбрехнула было собака, но Медеу строго прикрикнул на нее.
— Ой, да это никак ты, Сарыбай? Отчего так поздно? Уж не случилось ли чего? Все ли здоровы в ауле?
— Все хорошо. Как сами живете?
Малыш в доме, давно уже проснувшийся, перестал плакать.
— Выехал осмотреть лошадей да вот решил завернуть по пути, проведать.
— Очень хорошо, что приехал, очень даже хорошо. Сами мы никак не могли выбраться к вам, никак не удавалось.
— А что случилось?
Серик высвободил ручонку, выставил пальчик.
— Вот, вот, ата, ата… — залепетал он.
— Ишь ты, узнал, — сказала Шынаркуль.
— Не привыкает никак. Не признает нас — Медеу придержал стремя гнедого и подхватил под руку старшего брата.
Медеу, сняв тюбетей, поглаживал смуглой рукой щетку седых волос. Глаза его были полны тоски.