— Прошу вас, кудаша, — сказал пастух, стоя на коленях и почтительно протягивая перед собой стакан водки. Горько, смешно и больно было ему.
Ящерица в траве встревожилась.
Глаза пастуха в мутной пленке опьянения закрывались сами собой. Он раскачивался из стороны в сторону, как при чтении Корана. Дрожь его рук стала незаметной.
— Ах, кудаша, не отказывайтесь!
Молчит девушка. Сейчас ей не хочется позорить его, как сорок лет назад. Незачем, и не хочется. Она смущенно улыбается, лукаво косится бархатными глазами. Белогорлая кудаша! Гибкий стан ее изогнулся. Тонкой рукой поймала она тяжелую косу, туго заплела ее конец и снова перебросила за спину. Улыбается. Ему улыбается.
Пастух снова вогнал в глотку горькое зелье и вылил в стакан остатки из бутылки.
— Прошу вас, ненаглядная кудаша!
Он пытается встать на ноги. Замерла ящерица. Настороже. Проползла устели-поле, вильнула хвостом, обернулась. Нет, она не боялась этого человека, стоявшего на коленях со стаканом в руке.
— Ох, сердце мое, кудаша! — пробормотал пастух и тяжело сел, словно упал.
Опасность была с другой стороны. Ящерица неслышно скользнула в заросли козлобородника. Подъехал колхозный объездчик.
— Человек это или джинн? — подивился он, привязал коня и присел на корточки перед пастухом.
— Прошу вас, кудаша! — пригласил тот.
— Извольте, кум!
Глаза пастуха широко раскрылись. Что это? Кажется, человек перед ним сидит? Платок на голове или… А усы откуда у девушки?
— Апырай, да ведь кудаша совсем не так выглядела! — громко простонал он.
— Вот еще мне бабник! Эй, где коровы?
— А-а, это ты, Абди, охранник… То-то вижу… Коровы… здесь.
— Черт бы тебя побрал! Все стадо давно в кукурузе жирует, а ты здесь с духами да шайтанами беседы ведешь! Какой бес в тебя вселился?
На старом месте остался один племенной бычок. Стадо исчезло.
Пастух быстро трезвел.
— Проклятая животина! — взревел пастух и с размаху швырнул толстую палку в узкомордую белую корову.
Та замерла, даже глаза зажмурила. Палка со стуком ударила ее по рогам. Мотнув головой, корова двинулась по кукурузе, ломая и круша хрупкие стебли, жадно хватая зубами целые пучки лакомого растения.
Визгливо кричит Катша на краю поля:
— Чертов трясун, псих вонючий! Чтоб ты рассыпался, припадочник! Такую кукурузу сгубил, проклятый!
Нет, это не она. Не хочет верить пастух, что гибкая кудаша на его глазах превратилась в злющую, безобразную старуху. «Эх, Катша! И в то время ядком сочился твой язычок, а сейчас далеко до него и змеиному жалу. Все изменилось, кроме твоего языка…»
Проклятые коровы!
Старуха его Жупар стояла возле ишака, зло поджав губы, не зная еще толком, верить или не верить рассказу охранника Абды.
— О несчастный дулалей! И откуда взял только пливычку водку на лаботе хлестать! Длуг тебе водка? Еще о девках думает, сталый хлен! Я тебе покажу девок! — наконец завопила и она.
Джумали-пастух с трудом выгнал стадо из кукурузы и погнал по колхозной улице, подняв густую пыль. И в этой густой пыли он снова видел свою белогорлую кудашу. Бедное старое сердце, оно снова ноет, живуча золотая заноза, проникшая туда в далекой юности.