Но сколько бы ни ругала Хадиша соседскую старуху Акшай, но все же встала с уютного ложа, не переставая, правда, вздыхать при этом. У нее и у самой было дело к бродячему фотографу, который все голосил на улице. Продолжая ворчать на старуху Акшай, Хадиша стала собираться. Она давно хотела увеличить старую карточку Максута, снятого в военной форме. Единственная фотография. А потом Максут пропал без вести. Ей все не удавалось вырваться в районный центр. Приезд «бродячего» фотографа, как она называла работника быткомбината по старой памяти, оказался кстати. Где уж ей бегать, как юной девчонке, когда скрипят и ноют колени и каждый шаг причиняет боль! А как ломит поясницу, кто бы знал! Говорят, это сказывается то время, когда обожженными ступнями мерила раскаленную землю, когда посиневшими ногами месила холодную глину, когда этими же многострадальными ногами часами стояла в ледяной воде, чтобы только напоить всходы свеклы. То время сказывается, военное… А вода была горная, студеная. А свекла была как дитя и заботы ждала от женщин.
«И чего я разворчалась? — подумала Хадиша. — Ищущему попадается спрашивающий. Лежу себе, посапываю, а он-то сам и явился».
Она откинула крышку старенького сундука и достала со дна картонку с наклеенной фотокарточкой Максута. Она была завернута в чистую тряпицу. Аккуратно развернув ее, Хадиша, щурясь, посмотрела на мужа. И показалось ей, безумной, что муж в этот миг переступил порог ее дома. Губы женщины стали пепельными. А перед ней стоял смуглый, плечистый джигит с открытым и высоким лбом, спокойными и умными глазами.
Это была еще довоенная карточка. Максут участвовал в боях под Халхин-Голом, был кавалеристом. Вернулся в аул и приводил односельчан в восхищение искусством джигитовки. Люди прицокивали языками, глядя, как он летит под брюхом лошади вниз головой, делает стойку в седле на полном скаку, танцует на крупе лошади. Слава о парне полетела по аулам. Тогда-то и встретилась с ним Хадиша…
— О жизнь! — вздохнула Хадиша, бережно вытирая рукавом фотокарточку.
Завидев хозяйку, вскочил на ноги Майлаяк, гремя цепью. Язык пса свисал чуть ли не до земли, а бока ходуном ходили. Виляя хвостом, он жалобно заскулил, вымогая подачку. Но, увидев в руках Хадиши не съестное, а какую-то бумажку, пес потерял к ней всякий интерес, зевнул и принялся ловить зубами собственный хвост.
Фотограф долго смотрел на фотокарточку и наконец спросил:
— Сынок твой, а, мать?
— В своем ли ты уме? — возмутилась Хадиша. — Это мужик мой!
— А-а… Я-то подумал — твой сынишка, — смутился фотограф.
— А ты не думай. Это вредно для твоих мозгов на такой жаре. Тоже мне, мыслитель! — резко, как щелчок капкана, выстрелила Хадиша. — Увеличить требуется. Сделай хорошо, понял? Да смотри не потеряй!
Хадиша не была грубой, особенно с людьми незнакомыми, но тут она не сдержалась. Ее задело, что ее назвали старухой и Максута принимают за ее сына. Не зря говорят казахи, что седеть супругам надо вместе. А Максут остался молодым. Даже в ее памяти.
Фотограф сначала обиделся было, да потом вдруг понял, что разбередил у старой женщины вечно открытую рану. Он с легкой улыбкой посмотрел на Хадишу и сказал тепло:
— А есть у тебя карточка, где вы с хозяином вместе снимались?
Но и этот вопрос пришелся женщине не по душе, чем-то кольнул ее.
— Ох, и болтун же ты, я вижу! Бог знает, о чем спрашиваешь! Нету! Нету такой карточки у меня! Все собирались съездить сфотографироваться. Дособирались! Война началась. В наше время молодые не фотографировались в обнимку да не рассылали снимки родным, как билет на коллективную пьянку, что свадьбой стала считаться. Это сейчас хорошо. Судьбы свои навечно и впервые на карточке связывают.
Фотографу почему-то стало жаль Хадишу. Он еще раз посмотрел на фотокарточку молодого мужчины в военной форме и спросил:
— А у тебя в доме есть карточка, где ты совсем молодая?
Молодухи с детьми, старушонки, окружившие фотографа, смотрели на него с удивлением. «Зачем ему девичья карточка Хадиши?»
Хадиша молча протянула руку за фотокарточкой Максута. Подождала.
— Зачем тебе понадобилась моя девичья карточка? Не фотографировалась я отдельно. В сундуке валялась одна, где мы с подружкой сняты еще в девках. Кто знает, может, до сих пор и лежит. Кому она нужна? — вздохнула Хадиша, все еще стоя с протянутой рукой.
— А ты принеси-ка мне ее, — попросил фотограф.
— Вот пристал! Да зачем она тебе? — удивилась старуха, не замечая, что все еще стоит с протянутой рукой.
— А ты принеси сначала, потом посмотришь.
— Далась я тебе, дураку! — в сердцах сказала Хадиша. — Ты уж лучше эту увеличь!
Но фотограф заупрямился:
— Принеси свою сурету!
— Эх, сразу видно, что упрямый. Как вобьет себе в башку что-нибудь, так и не отступится, пока своего не добьется, — засмеялась Хадиша и пошла домой, послушная, как девчонка. Вскоре она уже вернулась с карточкой.
Фотограф оценивающе посмотрел на улыбающихся юных подруг, затем на молодого Максута, почесал затылок и кивнул. Посмотрев на Хадишу, он покачал головой.