— Что? Не похожа? — встревожилась вдруг Хадиша. — Или не веришь? Вот смотри — это я, а рядом подруга моя Улбосын. Вместе росли. За одной партой сидели. Незадолго до ее свадьбы сфотографировались. Видишь, смеется. Не знали еще, что нас ждет, какие великие испытания. Не могу сказать, что Улбосын счастлива. Ушел и ее муж на войну, а обернулся похоронкой. Сын остался единственный. Вырос парень, джигитом стал, кормильцем и опорой матери. Что ж, и это счастье! Место отца заступил, не дал погаснуть огню в его очаге.
Фотограф смотрел на стоявшую перед ним старуху с изрытым морщинами лицом и старался найти в ней сходство с веселой девчушкой, что была на снимке. Только по живым, искрометным глазам можно было угадать…
Через неделю «Запорожец» фотографа снова пропылил по аулу и остановился на старом месте. Он уже успел принять вид бывалого путешественника. Фотограф выполнил все заказы колхозников. К великой радости людей, он тут же роздал их на руки.
— Ой-бай! Да ты здесь просто городской щеголь! — восторгалась одна.
— Да и ты красавица писаная! — хохотал тот.
Фотограф был лакировщиком действительности. Людей, изображенных на старых фотокарточках, он, невзирая на лица, наряжал в моднейшие куртки и респектабельные смокинги. Если ты раньше фотографировался в бешмете, чапане или чекмене, то теперь перед глазами односельчан представал чернофрачным дипломатом, правда, стриженным под полубокс, или элегантной светской леди в косынке…
С трудом передвигая изувеченные ревматизмом ноги, пришла сюда и Хадиша. Фотограф молча вручил ей большую фотографию, наклеенную на картон. Хадиша сначала не узнала. Она вытерла платком пот с лица и снова взглянула на фотокарточку, держа ее на расстоянии. Бровь ее удивленно поползла вверх. Она растерянно моргнула и впилась глазами в это чудо. «Ах, господи! Да что это такое?» — тихо простонал кто-то в ней. Люди столпились вокруг и молчали растерянно.
— Ха! Ты ли это, Хадиша? — вскричала наконец ехидная Акшай. — Что же это муженек твой на тебя и не смотрит? Поссорились вы, что ли, перед тем, как идти к фотографу?
Именно эти слова хотела сказать фотографу Хадиша, но теперь сдержалась.
— Карашо! Карашо!
Фотограф, который боялся, что старуха учинит скандал, сразу успокоился и вздохнул облегченно. На фотографии был изображен Максут, демобилизованный властью районного фотографа. Был он одет в моднейшую черную пару. Грудь его украшали великолепный галстук да белоснежная рубашка. Но фуражку рыцарь штатива и объектива не тронул. Мастерство его не было столь высоким. Максут стоял, хмуря брови, словно стесняясь себя, одетого по моде семидесятых годов, когда ему гораздо привычней носить фуражку образца сорокового. Кроме того, фотограф вырезал бедную Улбосын, на ее место вклеил Максута, переснял и увеличил. Его тянуло наряжать людей в новые костюмы, объединять их своей волей, придавать им нелепую, чуждую красоту. Не будем смеяться. Ему хотелось, чтобы люди всегда были нарядны и веселы. Ему хотелось, чтобы молодые, разлученные войной, снова были вместе. Разве это так уж смешно?
Были на старой фотографии две улыбающиеся девушки, склонившие друг к другу головы. Теперь одна из них склонялась на другое уже, широкое мужское плечо, а джигит строго смотрел вперед, не зная, что ищет поддержки юная девичья головка. Он этого не знал…
— Ох, несчастная! Когда это вы успели сфотографироваться? — подбоченилась Акшай.
Хадиша села у весело журчавшего арыка, прислонившись к тонкому деревцу.
— А ты уж и не помнишь, Акшай? — сказала она наконец. — Мы же сразу после свадьбы специально ездили в район. Ты же раньше не раз видела эту карточку, и вдруг память отшибло, гляди-ка! Мы с Максутом не будем висеть на разных гвоздях, как вы с Куракбасом. Мы всегда были вместе! Всю жизнь!
Гордо сказала она эти слова. И голос был необычно молодым и звонким. А старая Акшай съежилась на глазах, стала маленькой и жалкой.
— Вот, дала увеличить, — продолжала Хадиша, бережно вытирая рукавом поверхность портрета. — На самом почетном месте будет висеть. Слава аллаху, вместе мы, вместе всегда… Эй, фотограф! — крикнула она вдруг. — Сделай мне еще одну такую же! Я хочу послать ее дочери в Тюлькубас. Карашо, да?
Акшай молчала. У ней не было никаких слов. Отворачиваясь, она презрительно выпятила губу. Люди медленно разошлись по домам.
И почему-то не переставая плакала цикада… там… в горькой… траве.
К полудню пригнал пастух стадо на ровный выпас. Коровы разбрелись, а сам он уселся под высоким колючим ченгелем.
С голого, мрачного утеса горы Бурул донесся резкий крик голодного орленка. Пастух лениво подумал, что надо бы залезть да поймать птенца, но тут же сказал себе с тоскливым безразличием, что охотник он никудышный даже и без беркута.
У ченгеля редкие узкие листья и колючки, светлые и злые. Пастух знал людей, похожих на ченгель. Сухие коробочки с семенами позванивают под ветром, оттого ченгель называют поющим тростником. Он совсем не дает тени.