Теперь Марзия уже не в силах была больше скрывать свои страдания. Комары и мошкара облепили ее ноги. Она хлопала ладонями то по шее, по щеке, то по лодыжке, по их только прибавлялось — маленькие кровопийцы успели узнать вкус ее крови. «Хорошо, что есть гитара. И парень этот здорово играет. Так за душу и берет. Звуки такие нежные, говорящие, сладостные. Особенно когда звук замирает, дрожит, как взволнованное сердце. Музыку в такой вот тишине глубже понимаешь, на безлюдье. Почему этот джигит не стал артистом? Он же мастерски владеет инструментом. Усы его старят. Он совсем еще мальчик, а усы делают его взрослым. Ему идут волнистые локоны. Хороши! Но почему у самого лба серебрится седая прядка? Отметка? Знак? След? От рождения или же от страданий? Мама говорила, что человек, у которого есть метка, бывает счастливым. В его глазах нет едкости. Видимо, у людей порядочных и честных глаза излучают такой же вот мягкий свет. Правда, зубы у него слишком мелкие и редковатые. Смеется он хорошо, улыбка красивая, только зубы немного портят ее. Почему он не вставит себе зубы? Сразу бы изменился. И рост у него хороший. Не такой, как у долговязого, но все же… А у того, долговязого, зоб никак? Или опухоль есть на горле? Сейчас он похож на нашего старого индюка. Взгляд у него страшный. Бессовестный! Интересно, а где я буду спать? Не думала никогда, что останусь одна среди стольких мужчин. Или дядя Тимофей не подумал, когда вез меня сюда? Как же я лягу рядом с ними, в одной палатке? Ох, что со мной будет?! Нет, так не пойдет. Утром скажу дяде Тимофею, чтобы отвез меня домой…»
Адиль, словно давая знать, что он кончил играть, ударил сразу по всем струнам гитары и тут же придавил звук ладонью. Фыркнула и коротко проржала лошадь. Марзия обрадовалась. За палатками, в темноте, не было видно животного, и когда девушке стало совсем уж невмоготу в незнакомом месте, с чужими людьми, ржание лошади словно утешило ее: «Не надо бояться, и здесь люди живут. Меня не обижают, не обидят и тебя».
Едва замолкла гитара, как из ночи проступили иные звуки. Голоса лягушек, зов фазана, треск кузнечиков, стеклянное журчание воды в сае звучали поврозь и вместе, напоминая волшебные сказки детства. Видно, золотой фазан потерял свою невзрачную подругу, милей которой для него ничего нет. Почему же она не отвечает ему? Или еще днем оборвал ее дни выстрел охотника? Или обидел красавец муж? Молчит она. Созрели уже плоды шиповника, еды в это время достаточно, так что не от голода кричит фазан, по другой причине. Что-то не дает ему уснуть, все зовет он подругу, не может ее найти.
А жуки звенят, как гитарные струны, продолжая мелодию ночи, вырвавшуюся на волю из-под рук человека. Молчит и гитара. Ей тоже не ответили, как красному фазану. Не хочет она больше звать. Но сумела пробудить жалость и глубокую нежность, то горячее чувство, которого не передать словами, настолько оно хрупкое. Жуки — рыцари в золотистых латах, изящные кавалеры с острыми шпажонками — комары, а кузнечики, труженики ночи, все куют и куют серебряные колокольчики. Может, на их звон придет она? Придет? Комар на крошечной скрипочке играет: «Приди-и-и ж-ж-же!» А жук ему вторит: «Ж-ж-ж-ду-у-у!» Хрупкое это чувство, и слова разобьют его.
В большой палатке спали три человека, Тимофей Петрович занимал один маленькую палатку.
— Завтра мы для тебя отдельную юрту поставим. Сегодня можешь под небесным шатром ночь провести. А если хочешь, иди спать в мою палатку, я на свежем воздухе переночую, — сказал Тимофей Петрович.
Такая ночь! Марзия не захотела укрываться в палатке. Ей дали новый спальный мешок. Камышовую подстилку приготовили. Марзия влезла в мешок и почувствовала себя коконом бабочки, которая уже знает, что завтра она проснется красавицей королевой, махаоном или лимонницей…
— А это тебе от комаров. Лицо укрой как следует. Держи, держи — это марля. Ну, спокойной ночи! — И Тимофей Петрович скрылся в своей палатке.
А остальные трое долго еще не могли уснуть, о чем-то глухо переговаривались, смеялись. Особенно отчетливо доносится громкий и грубый смех Аманкула.
Марзия лежала на спине и слушала. Очарование ночи, вспугнутое грубым смехом Аманкула, не возвращалось. Она сорвала с лица марлю, посмотрела на небо. Тучи совсем разошлись. Мерцали звезды, далекие и холодные. От них к земле шел еле слышный хрустальный звон. Возможно, это звенели бледные лучики, протянутые ими к земле. А может быть, это кочует небесный караван, кони и верблюды там снежно-белые, у каждого на шее по хрустальному колокольчику. И люди там красивые и добрые, задумчивые и ласковые…
— О небо! Какое ты прекрасное! — шептали губы Марзии. — Сколько тайн ты хранишь! Что за волшебство! Какое чудо!
А звезды мерцают холодно:
— Спи, дочь земли! Спи! Ты завидуешь нам, небесным телам, а мы по земному теплу тоскуем. Счастье жить на земле. Ах, какое это счастье! Спи-и-и! Нам холодно. Спи-и-и!
Словно слезы мерцают в небе. Так звезды хотят на землю. На нашу теплую землю…