В последнюю минуту Нариману захотелось вскочить в автобус и поехать в Нартас. Но он сдержался, и автобус уехал без него. Что с ним такое происходит? Впервые в жизни. И зачем он не поехал? Позвало сердце — иди за ним. А теперь раскаивайся не раскаивайся — поздно.
Жаркое солнце слепило глаза. Раскаленный асфальт мягко подавался под ногами. От него пахло пылью, смолой, бензином. Нариман спросил у женщины с ребенком на руках, как проехать к комбинату, и, выслушав подробную инструкцию, не стал ждать автобуса, пошел пешком.
«О святая старая мать! О дорогой Каратау! Да будет благословен твой порог!» — подумал Нариман. Что-то ждало его на новом месте работы?
Он довольно долго стоял, глядя на надпись: «Карасайский рудно-химический комбинат». Мимо проходили люди, его будущие сотрудники. Ни одного знакомого лица. Нариман не то чтобы робел, но всякая перемена не может не волновать, тем более эта. Как его примут? Незнакомая среда, новые люди. Кто знает… Чтобы хоть немного успокоиться, он опустил в щель автомата копейку и выпил тепловатой воды без сиропа. Потом останавливался и подолгу рассматривал стенные газеты, вчитывался в приказы и объявления, разглядывал портреты передовиков производства. А вот фоторепортаж о первомайской демонстрации в городе. Лица веселые, улицы праздничные, очень светлые и добрые люди, радостные, смеются. На плечах у пап и мам сидят нарядные малыши с флажками и разноцветными шарами в ручонках. Глазенки доверчиво распахнуты в мир. Ух, как здорово! Как высоко! Все видно с папиного плеча!
Но постой! Кто же это?! Среди смеющихся, счастливых женщин такая печальная? Очень знакомо ее лицо. Боже мой! Да это же Тан-Шолпан! Почему она так грустна? Почему не смеется, как все вокруг? А может, она смеялась за секунду до того, как щелкнул затвор фотоаппарата?
Знаком Нариману и человек, идущий за ней с ребенком на руках. Чернявый, плосконосый. Да, конечно, это Жарас Хамзин. Избранный несчастной Тан-Шолпан супруг. А на руках у него их ребенок. Вот так встреча! Нежданная, надо сказать. Видишь, чем встречает тебя комбинат, Нариман Данаев?!
«Итак, оказались наши беглецы не в Алма-Ате, а в самом Карасае. Все бы ничего, но теперь я похож на человека, который пустился вдогонку и наконец настиг. Глупое положение. И поди докажи, что я и не думал их преследовать… Вот судьба!»
Как в тот день, когда Нариман впервые пригласил Тан-Шолпан в кино, вскинулось сердце норовистым жеребцом и пустилось вскачь, готовое выпрыгнуть из груди. Стало мучительно больно оттого, что стоит он одинешенек в чужом городе перед фотогазетой с незнакомыми людьми и страдает, что Тан-Шолпан не с ним. И отрадно, и горько, что не погасло в нем былое чувство. Но зачем? Не слушается глупое, простодушное сердце рассудка, болит за Тан-Шолпан. В нетерпении встает сердце-конь на дыбы, ржет пронзительно, бьет копытами, рвет удила, роняя желтую пену, не слушается ни плети, ни узды…
«Бедная Тан-Шолпан! Правильный ли ты сделала выбор? Может быть, ты была бы и несчастлива со мной. Но счастлива ли ты с Жарасом? Нашла свою долю? Судя по твоему виду, обманулась ты, девочка. Бедная девочка… Такова жизнь. Обманешь кого-то — и не заметишь, что обманутым оказался сам. Говорят же: на чужой беде своего счастья не замесишь. Думаешь, облапошил судьбу, — ан нет, сам лежишь на земле, обеими лопатками припечатан. Если жизнь такова, как я ее понимаю, то не примет она мелкого расчета и скользких уверток. Пусть дождь золотой на тебя льется, пусть обмануто пока сердце ложным чувством, но знаю я, что с изъяном оно и что не с Жарасом счастье твое, Тан-Шолпан!»
Всего ждал Нариман, только не этой встречи. И вспомнил, как увидел Тан-Шолпан впервые.
В Рудном Нариман часто встречал восходы солнца. Он стоял на краю огромного карьера и смотрел, как белое январское небо взрезает густое красное солнце. Скованное холодом, почти мертвое небо зажигается на востоке костром и медленно разогревается. Глаз невозможно оторвать от такой красоты! В один из таких рассветов на деревянной лесенке встретились ему две девчонки с теодолитом в руках. Раньше он их не видел, засмотрелся, поскользнулся и упал. Здорово упал — в голове загудело. А когда пришел в себя, то увидел, что одна из них тоже поднимается на ноги, отряхивается от снега и ругает его вовсю. А вторая хохочет, надрывается.
— Хулиган! — крикнула Нариману пострадавшая и зло выстрелила в него взглядом. Ее смуглые щеки побледнели от негодования. Черные волосы выбились из-под пухового платка. В глазах слезы сверкают. Видно, больно ударилась, когда он сшиб ее с ног. Все поглаживает локоть. А подруга ее рыженькая задыхается от смеха. Выставила белые зубки, раскраснелась и заливается. — Даже не извинится! — буркнула пострадавшая, едва не плача.
— Простите, я нечаянно, — сказал Нариман растерянно, пытаясь встать.
— Ничего! Не вы виноваты, а лед. Давайте руку! — сказала хохотушка и протянула ему горячую ладонь.