Марзия похожа на пугливого жеребенка. Ее приводит в трепет прямой и жадный, заинтересованный или похотливый мужской взгляд, и она старается избегать людей, замыкается в себе. Это стало привычкой. А к Нариману ее тянет. Но кто его знает… Адиль тоже казался скромным. Как душевно он пел и играл на гитаре! Не может забыть об этом Марзия. Не может забыть его, вырвать из сердца, выбросить прочь. Он ведь любил ее, Марзию, только не хватило у него воли бороться с порочной привычкой, водка его победила. Слабым человеком оказался Адиль, а таких в конце концов ждет поражение, они не бывают счастливы. Он — малодушный, пропивший счастье, ум, семью, детей, уважение окружающих. Но Марзия до сих пор верит, что вернется к ней Адиль не в порванной одежонке и не с опухшим и багровым лицом. Хорошим вернется, прежним и еще лучше. Она ждет.
— Семья ваша еще не переехала сюда? — спросила вдруг Марзия.
Она так уверенно спросила о семье, что Нариман растерялся, не зная, что сказать ей.
— Не-е-ет…
— А… — смутилась отчего-то и Марзия. — Видно, квартира ваша еще не готова. Ну ничего, вам-то дадут в первую очередь.
Нариман не стал ей говорить, что у него никакой семьи еще нет. Было почему-то стыдно в этом признаваться.
— Агай, приходите к нам в гости. Увидите, как живут геологи, — сказала она, размахивая сумкой.
— Спасибо, Марзия. Мне непременно нужно познакомиться с геологами. Я и сам об этом думал.
— Конечно. Что бы вы сделали без геологов? Они вам открыли эти месторождения. Приходите.
Когда Марзия улыбнулась, словно солнышко из-за туч выглянуло. Снова засияли ямочки на ее щеках. Прикоснуться бы к ним губами бережно очень и нежно, чтобы не спугнуть улыбку, чтобы ямочки те не пропали.
Достойны ли эти желания главного инженера, а? Он грустно улыбнулся. Да разве не просто одинокий он человек, которому тоже необходимо тепло? Не начальник, а печальник. Прислушался к себе, а в нем зазвучала музыка, новая, никем еще не слышанная, нежная. Вот бы приложить ухо к собственной груди…
Марзия пошла в сторону зимовки, а Нариман отправился вдоль улицы, состоящей пока из одних зеленых вагонов. Пройдя несколько шагов, он оглянулся и увидел, что Марзия тоже обернулась. Взгляды их встретились. Оба смутились и поспешили разойтись, больше не оглядываясь.
«Старое зимовье. Лаборатория», — повторил про себя Нариман. Он все чаще смотрел в сторону домика, притулившегося к горе Дегерес.
После собрания Оника попросил Наримана задержаться и наедине веско сказал ему:
— Прошу тебя, Данаев, всегда помнить о том, что я могу позвонить тебе и среди ночи, что частенько и делаю. А ты должен рудничные дела знать как свои пять пальцев. Лучше всего не жди моего звонка, а сам давай сводку ежедневно после четырех часов утра. Договорились?
Оника навис над Нариманом, заглядывая ему прямо в глаза, и молодому инженеру не оставалось ничего другого, как согласно кивнуть.
— Хорошо, товарищ Оника, но…
— Какие могут быть еще «но»? — недовольно поморщился директор, и его блестящая лысина побагровела.
— Ради бога, не пугайтесь! — невольно рассмеялся Нариман. — Я просто подумал о том, будет ли удобно беспокоить вас среди ночи.
Данаев очень уважал Онику, но не был способен испытывать страх перед каким бы то ни было начальством. Директор понял его правильно, голос потеплел, и заговорил он гораздо тише прежнего:
— Ну-ну, обо мне можешь не беспокоиться: еще не то приходилось в жизни видеть. Многое прошло через эту вот голову, даже волос на многострадальной не осталось. — Оника посмеивался. — А раньше, бывало, расчески ломались в кудрях. Свои гребни не задерживались, так я у друзей постоянно одалживался. Теперь они шутят при встрече, стервецы: «Вот тебе расческа, Константин Александрович, расчеши-ка свои роскошные власы». На мою долю остались одни вздохи. Помню даже, как-то был я в Шугле. Выходим после бюро, спускаемся на первый этаж. Видимо, загляделся я на вывеску парикмахерской, как вдруг слышу голос за спиной: «Уж не стричься ли собрался, Константин Александрович?» Оглянулся, а это Зангаров стоит, улыбается. Посмеялись и разошлись, и все неприятности, все те суровые замечания, которые пришлось мне выслушать, я увидел в новом свете. После нехитрой той шутки все смыло начисто. Прекрасный человек Алмас Зангарович, поверьте мне, Нариман. Ну, доброго пути! Езжай в свой Жанатас, — протянул Оника широкую ладонь.
От скупой ласки директора у молодого специалиста стало тепло на сердце.
«Сейчас Оника сделал для меня то, что когда-то сделал для него Зангаров. Урок и тебе, Нариман Данаев. Ты тоже руководитель, учись у них. На собрании чуть не съел меня, а на дорогу приласкал. Понял, что нельзя отпускать человека с тяжелым сердцем. Все смыло начисто», — думал Нариман, выходя из кабинета.
Через дорогу находился универмаг, и Нариман решил зайти туда. Покупать особенно было нечего, просто захотелось зайти. Кто мог знать…