— Отец Ермека живым трупом стал. Запил. Вчера вечером заявился. Год не было его. Не нас искал он, за деньгами пришел. Я ему не хотела давать, так он пригрозил, что украдет Ермека и я его больше не увижу. Я умру, если это случится. Он на все способен. Не знаю, верить ему или нет. Как пьянице поверишь? Он говорит, что устроился к вам на работу.
— К нам? А как его зовут?
— Адиль.
— Что за Адиль? Не помню. Кажется, у нас нет человека с таким именем.
Нариман задумался. В последнее время он никого на работу не принимал. Впрочем… Неужели он?
На днях Нариман обедал в столовой. К нему подошел какой-то опустившийся тип. Мешки под глазами. Морда как померзшая картошка. Грязный до предела. Наримана затошнило от отвращения. Но он заметил, что если его отмыть и привести в норму, то он окажется вполне симпатичным парнем. Нос прямой, брови соколиные, усы шелковистые, глаза большие, только подбородок безвольный. Нариман хотел прогнать его, но сжалился и дал какую-то мелочь.
«Но… где же он может работать? Завтра же надо выяснить».
— Ты не бойся, Марзияш, мы Ермека никому не отдадим. Никто не сможет его забрать у нас. Я со страхом и радостью вспоминаю день первой нашей встречи в автобусе. Что было бы, если бы я уехал следующим рейсом? Ты помнишь?
— Конечно, помню. Я в тот день возвращалась из аула, оставив там Ермека.
Она подошла к радиоле, поставила какую-то пластинку и лукаво посмотрела на Наримана. Зазвучал мужской голос: «Представить страшно мне теперь, что я не ту открыл бы дверь, другой бы улицей прошел, тебя не встретил, не нашел…»
— Он это лучше тебя выразил, — рассмеялась она, и что-то сломалось в ее горле. Видно, тонкий ледок настывших слез.
Они молча дослушали песню. Нариман поднял голову и спросил неожиданно напряженным голосом:
— Подожди! Ты же тогда села в автобус напротив Сунге?
— Да, там мой аул.
— Значит, ты знаешь человека по имени Ахан? Сторож…
Марзия побледнела, отшатнулась от Наримана.
— Это… это отец мой! Откуда ты его знаешь?
Теперь Нариман шагнул к ней и заглянул в самые глаза.
— Что ты говоришь? Это же чудесно! Я же был в вашем доме. Ахан прекрасный человек, но он ни слова не говорил о тебе.
— А что ему рассказывать о своем позоре или о позоре дочери? Похвастаться ему тут нечем. Гордый он человек, молча страдает. Его совсем согнула моя беда. Думая обо мне, постарел бедный отец.
— Я видел у вас дома совсем ручного архара.
— А-а, значит, и его видел! — совсем по-детски обрадовалась Марзия. Ей стал дорог человек, который знал ее дом и помнил все. Но тут же грустными стали глаза. — Нет больше архара.
— То есть как?
— Перед последним бураном ездила я домой. Архара уже не застала. Он обычно выбегал навстречу, чуть завидит меня. Это я приучила его к сахару. Сладкое его и довело.
— Но что же все-таки случилось?
— На веранде стоял холодильник. «ЗИЛ-Москва». В ауле сейчас почти в каждом доме есть холодильник. Не знаю, какая была необходимость сахар прятать в холодильник, да только женге моя туда его положила. Кто-то из ребят открыл холодильник, достал оттуда сахар и угостил архара. Малыш убежал играть, а архар, который видел, где спрятано сладкое, решил еще полакомиться. Но как дверцу открыть? Вот и начал с разбегу рогами бить по холодильнику. Ну, и разнес его. Матери-то жалко стало дорогую и красивую вещь, схватила она палку и наказала архара. Тот убежал от побоев на окраину аула, а там сбежались собаки и давай его травить. Убежал он в горы, наверное. Куда же еще… Так и пропал. Отец на коне объехал все щели, все пади, но так и не нашел.
— Он вернется, ведь с самого рождения рос у вас, привык к людям и к дому. Не уйдет. Может, и вернулся уже, — принялся утешать Марзию Нариман. Но в душе вдруг родилось страшное подозрение: «А что, если это он был в тот раз? Совсем домашний, вышел навстречу к людям… Ах, черт! А я-то еще думал, как это Жарас таким метким и удачливым охотником сделался. Ах, как жаль! Не стоит рассказывать Марзии».
— Не знаю, — легко вздохнула Марзия и приникла к груди Наримана.
…Она постелила новую простыню и сменила наволочки на подушках. Видимо, для того, чтобы бежали прочь лешие, домовые, иблисы[19], грязь, сплетни, горе, она побрызгала кругом одеколоном.
Потянув руку к выключателю у самого порога, она оглянулась на Наримана.
— Спокойной ночи!
Щелкнула кнопка, свет погас. Нариман дрожал. Каждый шорох волновал его воображение. Она раздевается. Глаза скоро привыкли к темноте. Он увидел, что она неподвижно стоит посреди комнаты в одной легкой сорочке. Замерла, напряглась. Тяжелая тишина вливалась в окна.
— Иди ко мне, Марзияш, — прошептал Нариман. Молчание. Ни движения.
— Иди ко мне, любимая.
Легкое, как дыхание, движение. Нариман почувствовал горячие губы.
— Нариман, ты напрасно остался ночевать, — простонала она, отводя мягко, но настойчиво его руки, пытавшиеся обнять.
— Но почему? Почему?
— Если бы ты ушел, я бы тебя очень уважать стала, да, очень!
— Я же не мальчик, Марзия, и ты не девочка с бантиком в косичках…