— Да, — подтвердил снова Нариман, — вечером, после смены на автостанции.
— К сожалению, ваша встреча не состоялась, — нахмурился высоченный, плечистый майор. Несмотря на молодость, виски его были тронуты сединой. — Вспомните, пожалуйста, Усенов вам никаких претензий не предъявлял? Обид не высказывал насчет жены? Не ревновал?
— Нет, ничего такого не было. В разговоре мы даже не касались этой темы. Признаться, я и сам думал, что он станет скандалить, вызывать на ссору, но этого не было. Можете не сомневаться, товарищ майор.
— Я и не сомневаюсь. Он и сам пишет об этом в письме. Да и сам я так думаю… Ну, вы свободны, товарищ Данаев. Всего вам доброго!
— До свидания! — И Нариман направился было к двери, но у самого порога вдруг остановился и повернулся к Тасбулатову. — Один вопрос, если позволите!
— Спрашивайте, товарищ Данаев.
— Нет ли злого умысла в этой смерти? Он явно кого-то боялся.
Майор развел руками, пожимая плечи.
— Никаких тому доказательств. В том же сундучке обнаружена заявка покойного на подстанцию, чтобы там отключили линию восьмого экскаватора, пока идет наращивание кабеля. Забыл подать ее. Возможно, он и хотел доставить бумагу на подстанцию, однако его заторопили на работу. Говорят, он был выпивши. Откуда нам знать? К сожалению, мы лишены возможности провести экспертизу, потому что, сами знаете, чем мы располагаем. Даже горстки пепла не осталось.
Переступив порог, Нариман сразу увидел первого секретаря обкома партии и больше не отводил от него взгляда. Он так и остался стоять на месте.
— Садитесь, — без улыбки предложил первый секретарь низким, густым голосом.
«Не узнал. Нет, не узнал, — сказал про себя Нариман. — Да и как помнить, столько лет прошло! Я еще мальчишкой был, когда видел его в первый раз, и то наша беседа заняла не больше десяти минут…»
Алмас Зангаров слегка пополнел, а так не очень изменился. Те же волнистые черные волосы. Ясный и чистый лоб, высокий, широкий. Только сеточка мелких морщин легла вокруг карих спокойных глаз.
Нариман быстро обвел взглядом присутствующих. Ему показалось, что они перешептываются и украдкой посматривают в его сторону. Нариман опустил глаза. Он понял, что сегодня и именно здесь окончательно решится его судьба. Пока он добирался до обкома, даже когда он подошел к этой массивной двойной двери с тамбуром, его не покидали страх и неуверенность. А тут вдруг успокоился. Он опасался, что снова начнут трястись колени, как это было на бюро горкома, но ничего подобного не произошло. И за сердце беспокоился. Но оно тоже стучало спокойно. На душе было чисто.
Председатель бюро сказал:
— Слово для доклада предоставляется председателю комиссии по расследованию последствий взрыва на руднике Нартас, заведующему отделом промышленности областного комитета партии товарищу Сергею Семеновичу Лазареву. — Он повернулся всем корпусом к председателю: — Сколько вам понадобится времени?
— Десять минут, Алмас Зангарович.
— Говорите.
Это случилось незадолго до аварии. Аманкул, проходя мимо столовой, увидел за фанерной будкой человека, который что-то подбирал с земли. Человек показался знакомым. Охваченный любопытством Аманкул стал тихо подходить к нему, но человек услышал его шаги и, выпрямившись, оглянулся. Адиль! Что он тут делает?! О аллах! Неужели?!
Но осталось, видно, в Адиле человеческое, клочья гордости и ошметки достоинства. Заволновался Адиль, застыдился, покраснел до самых ушей. За позорным делом застал его Ахрапов. Пусть самому будет так же стыдно, как сейчас Адилю! Ну что с того, что вышел он собирать пустые бутылки? Что с того? За так не нальют и стакана вонючего портвейна! А пять-шесть бутылок выручают.
— Это… ты? Адиль, ты ли это? — Чувствовалось, что был Аманкул по-настоящему испуган. — Что ты здесь делаешь?
— Сам видишь! — грубо отрезал Адиль, пряча за спиной свою предательскую добычу. — Все очень просто! — И он даже постарался улыбнуться.
Ахрапов был потрясен увиденным. Он помнил о пристрастии Адиля, но никогда не думал, что оно приведет его на такие задворки.
— Почему ты не на работе?
— А тебе не известно, что смена кончилась? Я, слушай, тоже не железный. Хоть и перестали за человека считать, все же и я раб божий, и мне требуется ням-ням. Вот так, Абеке! — зло сказал Адиль и тут же заюлил, поворачивая разговор в другое русло: — А куда после смены идти работяге? Такому, как я? У которого ни кола, ни двора, ни жены, ни детей? А?!
— Тоже мне работяга. Эх, ты! Может, еще пожалуешься на то, что бабу отбили?
Адиль потупился, только желваки на скулах перекатывались.
— Ты, Абеке, этого не трожь! Не трожь, говорю! Моя вина!
Аманкул на миг задумался, и что-то хищное и коварное загорелось в его глазах. Адиль смотрел под ноги и ничего не заметил.