С шумом вылетела из придорожных кустов птичья стайка, низко пролетела над землей и села неподалеку. Заметив мое удивление, Арзы-апа сказала:
— Кеклики это. Милостью аллаха доехали мы и до Коксая.
Я ударил пятками своего скакуна, направляя к тому месту, где приземлились кеклики, но меня остановила Арзы:
— Брось, глупый! Разве их поймаешь, кекликов?
Как бы подтверждая ее слова, стая сорвалась с места, снова низко прошла над землей и скрылась с глаз. Тут я заметил, что мы спускаемся с горы в глубокую низину. Противоположная отвесная стена обрыва вся в складках и трещинах. Видно множество нор и пещер. С резким пронзительным криком носятся какие-то большие птицы. Со дна доносится глухой шум горной реки. Ослы оживились, заспешили к воде и не двинулись с места, пока не напились вволю. Черная ослица вздумала лукавить. Несмотря на то, что бока ее вздулись, как тугой барабан, она не отрывала морду от сладких струй, делая вид, что все еще не напилась.
— Эй, Барсхан! Поддай-ка этой притворщице! — велела матушка Арзы, ударив пятками в бока ленивой. — О, чтоб ты подохла, хы-хы!
Я размахнулся и со всей силой треснул черную по заду толстенной палкой. Она дернулась, перебежала речку вброд и вылезла на другом берегу.
Там мы спешились, размяли затекшие ноги, напились ледяной воды. Она бежала серебристой змейкой по дну глубокого ущелья, между громоздкими камнями, принесенными половодьем. Просто некуда было ступить из-за гладышей и замшелых валунов, между которыми буйно разрослись боярышник, плакучая ива, молочай…
Почки ивы набухли, как соски у коровы. Физически ощущалось, как рвется наружу новая жизнь, и если бы не журчание речки, казалось, можно было бы услышать мелодию зарождающейся жизни, какую-то неведомую тончайшую свирель, приветствующую ее восход. Это и есть Коксай. А травы и кусты такие же, как и у нас в Аксае, отметил я. А проголодавшиеся ишаки набросились на молодую траву, словно никогда такой не видели, жадно щиплют, не поднимая ушастые головы от лакомой зелени.
Но хоть вода и журчит совсем так, как у нас в Аксае, ущелье неприветливое. Оно какое-то корявое и мрачное. Одинокому путнику, пожалуй, боязно в этих местах. А вдвоем не страшно. Как только мы присели отдохнуть, над нами на серебряной нити повис ласковый жаворонок. Арзы-апа закатала рукава и умылась. Потом она бросила взгляд на солнце и, хотя еще не пришло время молитвы, расстелила пояс и принялась за намаз. Лицом она повернулась в сторону Мекки, а в той стороне лежал и наш аул. О чем, как не о здоровье сыновей своих Орхи и Нохи, о благополучии оставшихся на ее попечении молила мать, припадая лбом к каменистой земле в мрачном ущелье. Но не услышал ее аллах.
Шум отвлек Арзы-апа от молитвы. Она обернулась. Выше нас среди камней застыла, как архар, белая ослица с огромным всадником на спине.
Рассмотрев нас издалека, всадник подъехал ближе. Обычно на белых ослах разъезжали по аулам нищие — дивона. Но этот совсем не похож на дивону. На голове у него огромная меховая шапка — борик. Правда, шкура козленка изрядно потерлась. Одет он был в старый суконный чекмень. Под седлом вниз дулом прижато одноствольное ружье. Глаза как две чаши, наполненные кровью. Вид неприступный, холодный. Длинные усы свисают по краям крепкого рта.
— Ну, куда путь держите? — грубо спросил он.
— В Арчагул, — ответила Арзы.
— А кто у вас там есть?
— Мы едем к человеку по имени Нурали.
— Чего это вы по аулам разъезжаете? Кто будет работать в колхозе? Или у вас нет колхоза? — накинулся он на матушку Арзы и повернулся ко мне: — Эй, ты! Почему не на фронте? Дезертир? Скрываешься здесь от властей?
— Что ты, что ты! — испугалась Арзы-апа, поглядывая на ружье пучеглазого. — Как язык-то повернулся ребенка дезертиром обзывать? Он недавно еще грудь сосал, в люльке пеленки пачкал. В мирное время он бы и чашку похлебки без хныканья не съел. На вид только взрослым кажется. Время такое, что и сравнить не с кем из мужчин. Дети еще… А все лето маялись на тяжелой колхозной работе. Косточки у них еще не окрепли для такой работы… Сами-то вы почему не на фронте? — внезапно перешла в атаку Арзы-апа.
— Я-то? — растерялся пучеглазый, стал зачем-то поправлять ружье под седлом. Потом растянул губы в широчайшей улыбке. — Перед войной на Майские праздники я бороться вышел, ну, и переломали мне ребра. Вот какие дела, кума, стал я с тех пор инвалидом. Ну да ладно! Что жалеть зря? А у тебя, кума, что в хурджуне? — И он тяжело слез с ишака. Ружье со звоном упало на землю.
— Господи! Что может быть у таких путников, как мы? В Арчагул едем проведать родичей — и все. Что у нас может быть? — зачастила не на шутку встревоженная Арзы-апа.
Наступило короткое молчание.
Пустынно и мрачно кругом. Ущелье угрюмое. Даже вершина небесных гор едва виднеется за зубчатой стеной темных утесов. И нет ничего, кроме неба над головой. Кричи, не кричи — никто тебя не услышит. Побеги — и камни станут хватать тебя за ноги. Старуха да мальчишка. А этот здоровенный мужик. Можно верить, что он участвовал в борьбе.