Я не думал, что придется уезжать так скоро. Не хотелось мне расставаться с дедушкой Нурали, с Сусар-апой, с Мамытбеком. Я едва сдержал слезы. Тут я впервые увидел, как Мамытбек перестал улыбаться. Серьезно и непонятно смотрел он на меня. Расставаться всегда грустно. Когда он не улыбается, лицо у него становится суровым, холодным. Груз наших осликов потяжелел. Мы везли с собой по мешку зерна. Это было бесценным богатством.
То, что сегодня жарче, чем вчера, мы обнаружили, едва тронувшись в путь. Арзы-апа сняла свой чапан и подложила его, свернув, под седло. Ишаки пошли споро, почуяв, что путь лежит домой. Теперь для них и груз не так тяжел. Говорят, если сам осел нечистое животное, то сила у него добрая. Арзы-апа больше не хмурится и не молчит, как в начале дороги. Она рассказывает разные истории и даже напевает какие-то старинные мелодии. Там и сям цветут подснежники, тянутся к солнцу, к теплу. Кажется, что, не выдержав жарких лучей, сбросили цветы с себя мохнатую одежду. Желтые крокусы крошечными солнцами разбросали по степи свои колокольчики. Серебряной струйкой льется с неба звонкая песня жаворонка. Отчетливо виднеются пики Алатау, подпирающие небесную синь. Ни туман, ни облака не закрывают вершин. На свежей, яркой зелени степного ковра, как ошметки грязи с сапог, буреет прошлогодняя растительность. Вдоль дороги пасутся отары овец. Едва обсохшие, крошечные ягнята с гладкой шерсткой с трудом ковыляют на дрожащих ножках. У пастуха, который доит только что окотившуются овцу, щеки красные, как яблоки.
— Правду говорят люди, что овечье молоко серебро, — вздохнула Арзы-апа.
В стороне чадит костер.
— Он сейчас будет кипятить молоко, — сказала Арзы. — Что может быть вкуснее сладкого и жирного горячего молока. В том костре лежат круглые камни. Если бросить их раскаленными в молоко, то оно тут же забурлит, вскипит. У такого молока особый вкус. Выпьешь — и твои усы топором не перерубить. Так говорят.
«Непременно надо сказать об этом способе пастуху Кузембаю, когда приедем в аул», — подумал я.
За такими разговорами мы и не заметили, как добрались до ущелья Коксай. Один вид его заставил нас тревожно умолкнуть. Вчерашняя тихая, чистая, прозрачная речушка, смиренно бежавшая по дну ущелья, наполняя его звоном и свежестью, сегодня словно взбесилась. Мутные воды затопили ее берега, грязно-белая пена летела хлопьями, вскидывались волны, бросаясь на скалы и камни. Рычала и ревела река.
Животные заволновались, дрожат, жмутся друг к другу.
— Господи! Этого только не хватало! — в сердцах вскричала матушка Арзы. — Как же нам теперь быть? Перебираться-то надо…
Несется вода с высоких гор, спешит, крушит и ломает, грозиться добежать до океана. Но только у горных речек горячий нрав, да короткие руки. Речка Коксай вольется вскоре в Куркуреу, а та в свою очередь добежит до Майманского Капчагая и станет добычей реки с обратным течением — Терс. А там теряются их имена, и вода получает новое имя — Асса — и щедро раздает свою влагу колхозной земле, поит свеклу, бежит по арыкам хозяйств, окружающих Аулие-Ату, а потом пропадает на полях и плантациях. Только ранней весной да и в теплую зиму удастся воде добраться до озера Биликуль.
— Вот досада! Нет бы выехать нам чуть раньше, — зло сказала Арзы-апа. — До жарких деньков это место и курица пешком переходила.
Растерянные стояли мы на берегу, не зная, что предпринять. Вернуться назад? Никак невозможно. Поблизости нет никакого аула. Кругом дикие утесы глубокого и мрачного ущелья. Гневная река. Кроме ее рева, ничего и не слышно. Да еще страх перед новой встречей со вчерашним пучеглазым. Солнце клонится к закату. А может, к ночи вода спадет? Ночевать здесь страшно, да и холодно. Ущелье такое зловещее. Даже вчерашнего жаворонка нет. О чем он вчера звенел? О какой беде предупреждал? Если он устроил себе гнездо у подножия сая, то река давно смыла его.
Мы сошли с ишаков. Размяли затекшие ноги. Осмотрелись. Ослы — они и есть ослы, нечистые творения. Нет им и дела до наших забот. «Вы — люди. Вот и ищите выход сами». Пофыркали и начали рвать траву, растущую между камнями. Но развьючивать их мы пока не стали.
— Поднимись-ка на бугор, — сказала Арзы-апа. — Может, увидишь какого-нибудь проезжего.
Я бегом поднялся на холмик. Кругом ни души. Солнце опустилось совсем низко. Вершина Тенгри в чистом белом снегу похожа на безгрешного ангела с белоснежными крыльями. Как бы оправдывается: «Не мы виноваты в буйстве реки». В мареве стоит далекий Капчагай. Сзади змеей извивается бледная дорога. «Если надумаете возвращаться, то вот она я».
— Никого не видать, — сказал я, спустившись вниз.
Здесь уже начинают густеть сумерки. Темно, как в заброшенном доме.
— О всемилостивейший создатель, — вздохнула старушка, — на тебя одного надежда!